Издание Обще-Кадетского Объединения под редакцией А.А. Геринга
Tuesday April 25th 2017

Номера журнала

Из воспоминаний командира Конной батареи. – А. Левицкий



1909 — 1912 гг.

Конная батареяВ 1909 году, после окончания мною курса Офицерской Кавалерийской и Артиллерийской Школ я был назначен командиром 13-й конной батареи. Состоя в это время в 7-й кавалерий­ской дивизии, батарея была расположена под г. Ковелем, куда сосредоточили и полки этой ди­визии. Первое мое представление начальнику дивизии (командир дивизиона лечился на ку­рорте) генерал-лейтенанту Михаилу Михайло­вичу Плешкову произвело на меня отрадное впечатление, а его супруга, Мария Антоновна, очаровала меня своим гостеприимством.

После этого мне предстояло ехать в Брест для представления командиру корпуса инже­нер-генералу С. Встретил меня этот ученый ге­нерал несколько странно:

— Что мне мальчишек назначают!

Конечно, мне было всего 31 год, но все же…

Правда, он быстро поправился:

— Не обижайтесь, я очень рад, у вас хватит энергии исправить батарею, распущенную ва­шим предшественником, «рыцарем печального образа». Представьте, — продолжал он, — на смотр Брусилова (командиру 14-го корпуса ко­мандующий войсками поручил произвести смотр коннице Варшавского округа) забыли одеть какие-то поводья!

Я ничего не понял, и мне потом разъяснил старший офицер: Брусилов заметил, что «лошади без повода», что означает недостаток в

выездке лошадей. И я увидел, что оценка Бру­силова была совершенно справедлива. В осталь­ном батарея была в порядке, но на смотрах ко­мандир батареи губил ее.

Полное незнание кавалерийской и артилле­рийской службы — пехотной дивизией С. отко­мандовал — часто ставило его в конфузное по­ложение. Однажды, это было при мне, он сде­лал замечание командиру гусарского полка, но потом признался: «Кажется, я сказал большую глупость…» и возражения не последовало. Не буду перечислять всех анекдотических выпадов генерала С. вроде «забыли одеть поводья», так как в основе это был очень благожелательный старик, не обижавшийся, если ему деликатно объяснят абсурдность его замечаний.

На зимних квартирах во Владимире-Волын­ском батарея была расквартирована в частно­владельческих помещениях крайне неудобно и тесно, но наконец мои длительные хлопоты увенчались успехом. Приезжал начальник шта­ба округа генерал Клюев и нашел расположе­ние батареи неудовлетворительным, как я ут­верждал в своем годовом отчете. На счастье оказались свободными вновь выстроенные ка­зармы Инженерного Ведомства вследствие но­вой дислокации и размещение батареи стало «гвардейским».

Как могли украсили просторные казармы, особенно много было зеркал. «Вешайте солда­ту зеркало, чтобы он увидел, какая он свинья» произнес с грубоватым юмором генерал М. И. Драгомиров, осматривая когда-то казармы 18-й конной батареи.

Тут заведующий хозяйством батареи пре­поднес мне сюрприз: генерал С., подымаясь по широкой лестнице, увидел на стене большую доску, на ней надпись: «13-я конная батарея», голова лошади и две скрещенные пушки. Доска разграфлена и в ней устроены отверстия, куда вставляются грибки с фамилией солдата и в за­висимости от того, где находится солдат: в отпуску, болен и пр., грибок переставляется в со­ответствующую графу и поэтому сразу видно, сколько солдат налицо. Е. К. Миллер, сдавший недавно Белорусский гусарский полк, будучи Военным агентом в Италии, видел такие доски в итальянской армии и поделился этим с заве­дующим хозяйством батареи, а тот по секрету от меня подхватил эти сведения. Генерал С. был почему-то в совершенном восторге, сам пе­редвигал грибки из одного отверстия в другое и потом издал приказ корпусу: «Всем ротам, эс­кадронам и батареям завести механические (?) счетчики по образцу 13-й конной батареи».

Воображаю, какие проклятия посыпались на мою голову. Добродушный командир 5-го эска­дрона гусар шутливо погрозил мне: «Ничего, ничего, я тебя тоже подведу!».

Приезжает Санитарный Инспектор. Входим мы в кухню 5-го эскадрона и видим медную башню, из трубы вырывается пар. «Это для со­гревания мясных порций». Санитарный Ин­спектор (корпусный врач) одобрил, но приказа «всем ротам, эскадронам…» и т. д. не последо­вало.

Корпусный врач приехал без предупрежде­ния, прошел сразу в казарму ближайшего эс­кадрона, куда гусары только что вернулись с уборки лошадей, и беспорядок, был, конечно, полный. То же самое он застал и в следующем эскадроне, пока очередь дошла до батареи. Опытный вахмистр успел навести порядок: всю­ду были развешаны чистые полотенца, воздух озонирован одеколоном. Инспектирующий по­требовал у одного солдата зубную щетку, тот предъявил явно не бывшую еще в употребле­нии, так же как и носовые платки, чистые, крепко накрахмаленные. Корпусный врач бла­годарил меня и неприятно отозвался об осмо­тренных первыми эскадронах. Я с удивлением смотрел на него: неужели он не понимает под­тасовки? Я сказал ему, что если бы он начал смотр с батареи, то застал бы в ней то же са­мое, что и в тех эскадронах. У врача состави­лось, наверное, невыгодное впечатление о моих умственных способностях.

Наступил последний год подчинения артил­лерии начальникам артиллерии в корпусах. Мой начальник артиллерии хотел, очевидно, взять «молодого» командира под опеку, пода­вая ему много ненужных советов, но когда раз­говор зашел об обучении верховой езде, я ему заявил, что буду применять методы, преподан­ные мне в Кавалерийской Школе и этого, я ду­маю, будет достаточно. Генерал К. простил мою выходку, но не мог простить моего равнодушия к «табели срочных донесений». Его слабостью оказался бюрократизм, доходящий до комизма: он вычислял, например, коэффициент запозда­ния донесений, ставил батареи по этому коэффициенту, и долгое время 13-я конная батарея за­нимала одно из последних мест до тех пор, по­ка К не нашел опытного вольнонаемного писаря (такая должность существовала в артиллерии), и моя репутация, как командира батареи, сразу поправилась. Я запомнил один красочный до­клад генералу К. моего министра: «Переходя­щая сумма денежного журнала — это широкая река, которая, разливаясь по девяти ручейкам, поступает в журнал хозяйственных оборотов». В это время пытались сверху сократить пере­писку, но все свелось к тому, что появилась но­вая папка: «Дело о сокращении переписки». Освобожденный от забот по переписке, я напра­вил всю свою энергию на строевую подготовку и командир корпуса генерал С. не скупился на похвалы.

Украшала нашу жизнь стародавняя дружба между нами и Белорусским полком. Еще в те времена, когда полк и батарея стояли в Елисаветграде, командир батареи полковник Голощапов, приняв в командование 21-й драгунский Белорусский полк, привлек офицеров батареи состоять членами собрания полка, и с тех пор традиционное серебро офицеры батареи вноси­ли в собрание полка и уходящим из батареи устраивались полковые проводы. Перешедшая во Владимир-Волынский 14-я конная батарея была принята в собрание полка на тех же ос­нованиях, как и 13-я батарея. Дружба с полком во время первой мировой войны скрепилась кровью, обильно пролитой 3-им эскадроном пол­ка при выручке 14-й конной батареи, отбивав­шейся картечью от наседавшего врага. Надо заметить, что атака была произведена по лич­ной инициативе командира эскадрона ротми­стра А. А. Вязьмитинова.

Стоянка во Владимире-Волынском — тру­щоба из трущоб, соединенная железнодорож­ной веткой (52 версты) с Ковелем. Ветку обслу­живала железнодорожная рота. В этом городке были расквартированы, кроме гусар и батарей, еще 68-й лейб-пехотный Бородинский и 11-й Донской казачий полки.

В начале моего командования 13-й конной батареей начальником гарнизона состоял ко­мандир 2-й бригады 7-й кавалерийской диви­зии донской генерал-майор Иван Захарович Широков. «Всего прекрасного!», часто говари­вал этот милый старик, дослужившийся до ге­неральского чина, пройдя только курс школы донских урядников. Вот один из памятных эпизодов, связанных с ним:

В Ковель неожиданно нагрянул Генерал — Инспектор кавалерии генерал Остроградский. Он распушил 7-й драгунский Кинбурнский полк и решил так же внезапно прибыть во Вла­димир-Волынский. Но так как поезда ходили только один раз в сутки, он потребовал дрези­ну. Железнодорожный офицер моментально со­общил об этом по телефону генералу Широко­ву. Вот мой телефонный разговор с генералом Широковым по этому поводу: «Александр

Александрович, к нам едет «инкогнито» гене­рал Остроградский, нужно будет встретить его на вокзале». Ни мои, ни командира гусар убеж­дения не подействовали на Широкова: «Инког­нито, да… Но начальство любит, чтобы его встречали!»

Ничего не поделаешь, на пустынной плат­форме вокзала появилось четыре фигуры: ге­нерал Широков, командиры гусар и казаков и ваш покорный слуга. «Едет! Едет!» раздался крик железнодорожника. Подкатывает дрези­на, выходит генерал Остроградский, встречен­ный рапортом генерала Широкова. Остроград­ский поздоровался с нами… Минута молчания, довольно тягостного… Остроградский круто по­ворачивается и приказывает: «Вези обратно!».

Мы обращаемся к генералу Широкову: «Как это вышло нехорошо!» «Почему? Всего прекрасного, мы избавились от смотра!» успо­коил нас Иван Захарович.

Вскоре генерал Широков ушел в отставку по предельному возрасту и его заменил тоже чрезвычайно симпатичный генерал Савойский.

При мне в гусарском полку сменилось три командира: Е. К. Миллер сдал полк К. К., тот прокомандовав два года, вышел по цензу в от­ставку и прибыл гродненский гусар Суковкин. Все они сумели придать полку привлекающий к себе благородный облик, и напрасно генерал К. объяснял дружбу с гусарами моим легкомы­слием. С кавалерией нас соединяла родствен­ность традиций, а в последние годы — увлече­ние конским спортом. Мы носили драгунскую форму в силу того, что конная артиллерия на­чала свое существование как полковые орудия при драгунских полках. Петр Великий издал указ о придаче драгунским полкам двух шестипудовых единорогов (короткая пушка).

Я уже говорил, что стоянка Владимир-Во­лынский была захолустная, весной и осенью грязь невылазная, хорошо еще, что между на­шими казармами и собранием гусар возвыша­лась песчаная горка, и этот оазис в пустыне оказался доступным для нас. Грязь послужила причиной одного памятного случая: команду­ющий войсками Варшавского военного округа генерал-адъютант Скалон пожелал посетить казармы лейб-пехотного Бородинского полка. Его экипаж застрял в грязи при переезде с вок­зала в казармы. Мне приказали выслать чет­верку лошадей на помощь. Хорошо, что я дога­дался предупредить, что за судьбу экипажа я не отвечаю. Могучая четверка понатужилась… и вытащила передние колеса с рессорами. При­шлось выслать роту с досками, по которым и дошел до казарм генерал-адъютант Скалон.

Должен отметить, что состав офицеров в конной артиллерии был выдающийся. Это были самые способные юнкера артиллерийских учи­лищ, которые, выходя в батареи, быстро заражались особым патриотическим настроением по отношению к своему избранному роду войск, памятуя слова нашей песни: «Гордимся служ­бой мы своей, утеху мы находим в ней…» И офицеры 13-й конной батареи составляли друж­ную семью в заботе прославить свою родную батарею. Вахмистр Афанасий Петрович Кормий обладал особыми педагогическими способ­ностями. Без крика и, Боже оборони, без физи­ческого воздействия он, сам малоросс, пользо­вался большим авторитетом среди парней Тав­рической, Киевской и Полтавской губерний, от­куда батарея черпала пополнение новобранца­ми. Командовать такой воинской частью более чем приятно.

В 1911 году 7-я кавалерийская дивизия пе­решла в 14-й армейский корпус, которым ко­мандовал генерал Брусилов, очень требователь­ный начальник. В собрании гусар состоялось представление офицеров Белорусского полка и 13-й конной батареи. Брусилов подходит ко мне, я рапортую. Брусилов перебивает меня:

— А мы ведь знакомы?

—Так точно, в 1903 году я поступил в Офи­церскую Кавалерийскую Школу, когда Ваше Превосходительство были ее начальником.

— А еще? — спрашивает генерал.

— Уезжая на русско-японскую войну я про­дал Школе лошадь, чистокровного Рустана, от «Сезама» и «Руси».

— А еще? — допрашивает Брусилов.

— Вы меня арестовали на двое суток за «строптивость».

— Вот, вот! — почему-то обрадовался Бру­силов.

В следующий приезд Брусилов осматривал прекрасное расположение батареи. Он шел та­ким быстрым шагом, что я еле-еле мог с ним равняться. Я взмолился: «Ваше Превосходи­тельство, я иду уже в хлыстах!». Брусилов улыбнулся и похвастал: «В Бородинском пол­ку я загнал 16 ротных командиров».

Затем состоялась выводка лошадей. Я был совершенно спокоен за состояние конского со­става батареи, а командир дивизиона почему-то волновался и все старался обратить внима­ние Брусилова на отдельные экземпляры лоша­дей, но когда начали проводить астраханских степняков, он вовсе скис. Брусилов, знаток ло­шадей, понимал, что экстерьер их не позволял достигнуть округлых форм и успокаивал ко­мандира дивизиона: «Я знаю, что командир батареи с ними личных счетов не имеет!». На хвастовство командира дивизиона об усилен­ном кормлении лошадей батареи, начальник дивизии генерал Плешков заявил: «Пусть ко­мандир батареи кормит лошадей газетами, но чтоб они были в таком виде!». Брусилов повер­нулся ко мне и сказал: «Газетами не советую. В Н-ском дивизионе был опыт и не удался!».

Под этим благоприятным впечатлением Бру­силов на другой день продолжал смотр батареи, отдельно и в составь эскадронов Белорусского полка. Когда я ему представлял смену доездок, новобранцев и проч., я делал все, как было при­нято в Кавалерийской Школе, что ему очень понравилось. Моих новобранцев в пешем строю он смотрел одновременно с новобранцами Белоруссцев. В конце смотра они проходили церемо­ниальным маршем. Дошла очередь до новобран­цев батареи. «Что это, познанские гренадеры?». А ларчик просто открывался: ни кавалеристы, ни артиллеристы не умели, да и не хотели по­ставить пеший строй, как в пехоте, почему я попросил командира Бородинского полка дать мне унтер-офицера и барабанщика. Мальцев, унтер-офицер 14-й роты, и научил моих молод­цов маршировать «по-бородински». Закончил­ся смотр пожеланием Брусилова также отлич­но показать и свою артиллерийскую подготов­ку на Рембертовском полигоне близ Варшавы.

Это было в 1911 или в 1912 году, когда гене­рал-адъютант Скалон пожелал сделать смотр всем конным батареям, собранным на Рембер­товском полигоне, вызвав их в Варшаву, на Мокотовское поле. Варшава — город чистенький, но все же после дождя торцы мостовой покры­лись жидкой грязью. Я ехал впереди батареи и увидел, что одна дама в светлом платье хотела перейти через улицу, но остановилась, испугав­шись надвигающейся конной массы. Мне ста­ло жаль ее весеннего наряда, мы несомненно ее забрызгали бы, и поэтому я скомандовал бата­рее: «Стой!» и жестом предложил даме про­ходить. Как во время смотра это дошло до Скалона, я не знаю.

Представлял нас генерал граф Баранцев, начальник сбора в Рембертове, когда-то — ко­мандир батареи Его Величества гвардейской конной артиллерии. После объезда Скалон по­ручил ему выбрать батарею, а затем — диви­зион, для показа конного учения. Не знаю, чему была обязана 13-я батарея, что выбор пал на нее. Генерал-адъютант Скалон любил хвалить, но он еще выразил удовольствие за мою веж­ливость к даме — польке. Он заинтересовался моей лошадью. «Чистокровная кобыла «Догранет», от «Пиквика» и «Домодоссолы» — доло­жил я. Когда мы возвращались, я догнал графа Баранцева, который ко мне очень хорошо отно­сился, и шутливо спросил его: «А 13-я конная — самая лучшая, если ее вызвали для пока­за?». «Не зазнавайтесь, пожалуйста, у вас очень красивая лошадь, что для Скалона, кава­лериста, имеет большое значение».

Начались в Рембертове стрельбы, и мне од­нажды пришлось стрелять в присутствии Вели­кого Князя Сергея Михайловича. Я никогда не терялся перед начальством, но тут я сделал ошибку и выпустил одну очередь в воздух, при­знавшись в этом при докладе. Великий Князь сказал мне: «Обычно меня стараются уверить, что они так и хотели», и поблагодарил за стрельбу. Граф Граф Баранцев иронизировал: Ле­вицкому везет: хорошо стреляет — хорошо, плохо стреляет — тоже хорошо!».

А дело все было в тем, что Великий Князь Сергей Михайлович, знаток стрельбы, приходил в ярость, когда его пытались обманывать.

Суворов говорил: «Помилуй Бог, сегодня счастье, завтра счастье, когда-нибудь и уме­ние!» Но счастье сопутствовало 13-й конной ба­тарее, когда она заняла первое место на состя­зательной стрельбе артиллерии трех корпусов, собранных в Рембертове. Если в архивах в эми­грации есть приказы по артиллерии не то 1911-го, не то 1912-го года, то там можно прочесть о получении 13-й конной батареей Фельдцейхмейстерского приза, высшей награды за состя­зательную стрельбу. Медная доска с арматура­ми, знак этого приза, украсила стены казармы батареи.

В этот период разразилась громкая история в конной артиллерии, грозившая нам, старшим командирам батарей в дивизионах, разжалова­нием в солдаты, а другим тоже серьезными взысканиями за протест против перевода двух офицеров, протеже Сухомлинова. Великий Князь Сергей Михайлович разъяснил Госуда­рю суть дела. Государь Император чутко отно­сился к воинским традициям и на этом деле на­чертал резолюцию: «Впредь комплектовать конную артиллерию исключительно выпуском из Пажеского Его Величества корпуса и артил­лерийских училищ. Переводов из других частей не допускать».

Примечательно отношение к этому делу не­которых войсковых начальников еще до резо­люции Государя. Генерал-адъютант Скалон и генерал-адъютант граф Воронцов-Дашков (На­местник Кавказа) были на нашей стороне. Изу­вер Сандецкий (командующий войсками Казан­ского военного округа) кричал: «Бунт! Всех на каторгу!». Начальник 4-й кавалерийской диви­зии генерал Ванновский разнес офицеров 4-го конно-Артиллерийского дивизиона за коллек­тивный протест, а затем добавил: «Сейчас с ва­ми говорил начальник дивизии, теперь с вами говорит старый конно-артиллерист Боб Ваннов­ский. Спасибо вам, господа!».

Традиции, традиции… В 13-й конной бата­рее крепко держалась домашняя традиция: в день св. Пасхи командир и офицеры делали первый поздравительный визит своему вахми­стру, у него же собиралась и батарейная «ари­стократия». Дружно пили первую чарку «за родную батарею» и, посидев довольно долго, командир и офицеры уезжали делать необхо­димые визиты.

Кто-то из моих предшественников завел от­личный выезд: глубокая «виктория», запря­женная четверкой шорных лошадей цугом, в краковских хомутах. Кучер был серьезный че­ловек. Когда он поджидал меня, ему обычно

выносили стакан водки и закуску. Водку он пил, а закуску отвергал: «Мы не голодны!».

Пасхальные дни особенно шумно справля­лись в казачьем полку. Весь день оттуда разда­вались звуки трубачей, а когда слышалось по­вторение: «Красавица павлина, павлина…», это означало, что закутил командир полка. Офицеры любили своего командира, но очень опасались его жены, дамы тяжелого веса и ха­рактера.

Однажды делал смотр казачьему полку ге­нерал Брусилов и ему подали коляску 13-й конной батареи. Увидев меня, он пригласил: «Хозяин экипажа, садитесь со мной!» По доро­ге он разоткровенничался: «Я приказал пол­ковнику К. поправить тела лошадей полка, — и, усмехнувшись, добавил: — пожалуй, проще было предупредить мадам К.».

Я уже писал, что конно-Артиллерийская ис­тория закончилась благополучно, после чего генерал Плешков пригласил командира 14-й конной батареи и меня позавтракать. За завтра­ком он сказал много хороших слов и предложил выпить «на ты».

Я тут же заручился его согласием как-ни­будь по приезде во Владимир-Волынский вы­брать время позавтракать у меня, — у меня служил искусный повар, пьяница и наглый тип, известный всему гарнизону, — он не раз гастролировал в семейных домах. Завтрак со­стоялся. Когда подали тройную уху и индейку, фаршированную бекасами с трюфелями, на ли­це Михаила Михайловича выразилось полное удовольствие, — он был гастроном. Он обратил­ся ко мне: «Позови этого чудодея». Он дал по­вару золотой (10 рублей). Я сказал: «Спасибо тебе, Ваше Превосходительство! Макаров (по­вар) будет пьян и меня станет кормить моя гор­ничная — немка габер-супом!»

Нужно добавить, что перед завтраком клет­ку с попугаем вынесли из столовой в другую комнату. У попугая была привычка, когда кто-нибудь встает говорить тост, он, не дожидаясь конца, кричит «ура!».

В марте 1912 года 13-я и 14-я конные бата­реи праздновали 100-летний юбилей, к нему готовились уже давно, главное — в накоплении юбилейного капитала. Я пригласил регента ар­хиерейского хора (во Владимире-Волынском был викарный), который прекрасно поставил хор 13-й конной батареи и подготовил его к уча­стию в молебне. С молебна и началось торже­ство. При провозглашении многолетия Госуда­рю Императору произведен был салют, а далее все прошло так, как вообще было принято от­мечать подобные торжества. Прибыл замести­тель командующего войсками, тогда уже по­мощник его, генерал Брусилов. На завтрак мы пригласили командиров отдельных частей гар­низона, депутации и всех офицеров Белорус­ского гусарского полка. Играли трубачи этого полка, пел хор песенников 13-й конной батареи, исполнявший главным образом малороссийские песни и мою любимую «Бандурист». Когда до­шли до строфы «За те кари очи душу я виддав», стали подпевать все генералы, сидевшие за столом. Брусилов заметил мою улыбку и, указывая на меня, сказал: «Молодой-то изде­вается над нами!».

Редко кто мог так следовать правилу «служ­ба-службой, а дружба дружбой», как это дела­ли генералы Брусилов и Плешков. «И будут вечными друзьями солдат, корнет и генерал» гласила близкая нам кавалерийская традиция, зародившаяся в недрах славной гвардейской школы.

Вечером — бал, на который мы пригласили весь гарнизон. На подкрепление прибыли му­зыканты — Бородинцы. Во время бала уехал Брусилов под звуки марша Тверского драгун­ского полка, в котором он начал службу. Он за­претил его провожать. Танцы продолжались до утра.

В заключение я хочу вернуться к началу моего рассказа: когда я приехал в Ковель, где вступил в командование 13-й конной батареей и во временное командование 7-м конно-артиллерийским дивизионом, в 14-ю конную батарею тоже прибыл новый молодой командир. Ни он, ни я не выезжали ни разу перед фронтом сво­их батарей, а между тем предстояли смотры начальника дивизии и мне приходилось пред­ставлять дивизион в конном строю.

Опыт у меня был показывать начальству учение. Не примите за бахвальство, могу опе­реться на статью покойного А. К. Корвин — Вирзбицкого, упоминающего мое имя. Но мне была неизвестна степень подготовки батарей. Я начал перестроение батарей на широких аллю­рах с открытием огня на три стороны. Скачка как будто беспорядочная, но вот она затиха­ет и на позиции выровнялись готовые к откры­тию огня 12 орудий, и за ними, в порядке, пе­редки и коноводы. Новое построение, сигнал «огонь!» и опять снятые с передков орудия, направленные в другую сторону, и еще — в третью сторону. Все чаще и чаще трубач по­дает сигнал «коноводы!» (благодарность) и я к своему удовольствию вижу, что все идет лад­но. Наконец последний акт: выезд на позицию карьером. Тут вспоминается завет старого вах­мистра 2-й конной Мураховского: «Когда кон­ная батарея идет карьером, то колеса должны касаться земли только из вежливости».

Генерал Плешков выразил полное удоволь­ствие и при возвращении дивизиона домой, об­гоняя колонну, благодарил «молодцов». Доска­кав до песенников, он крикнул «Мою!», и те запели «Ехал по улице ухарь-купец».

Я обратился к старшему офицеру: «А ба­тареи-то обучены отлично!». «Так-то оно так, — ответил он, — но заметь, что солдаты прилагали все старания, чтобы угодить своему лю­бимому начальнику, которого они называют «наш Михаил Михайлович».

Заканчивая, хочу добавить, что бывший офицер Императорской армии должен быть счастлив, если, умирая, он в праве заявить: «А, кажется, я был неплохим офицером».

А. Левицкий


Голосовать
ЕдиницаДвойкаТройкаЧетверкаПятерка (1 votes, average: 5.00 out of 5)
Loading ... Loading ...



По материалам youmam.ru

По материалам youmam.ru

youmam.ru

полезная информация

Похожие статьи:

Добавить отзыв