Статьи из парижского журнала "Военная Быль" (1952-1974). Издавался Обще-Кадетским Объединением под редакцией А.А. Геринга
Saturday September 24th 2022

Номера журнала

«Дела давно минувших дней» ЛЯОЯН. – А. Редькин



После прошед­ших за послед­ние дни дождей везде лужи, грязь, топь. Мы, то есть весь наш 3-й Восточно-Си­бирский стрел­ковый полк, сто­им на окраине большой китай­ской деревни Айсядзян и смотрим где в полгоры и влево на гряду, дут длинные ко­лонны наших полков, тянувшихся к Ляояну. Над ними рвутся японские шрапнели, затяги­вая склон горы пеленой дыма своих разрывов. Иногда огонь переносится на полотно железной дороги, идущей по долине, где дымят паровозы длинных составов.

Пришло приказание полку. Идем по грязи, ноги расползаются, скользят, скользят и лоша­ди. Идти очень трудно. Прямо перед нами ог­ромная, одиноко стоящая гора, крутыми обры­вами спускающаяся и к полотну железной до­роги и к возвышенности, тянувшейся вправо к горам, куда направляются колонны обстрелива­емых полков. Впереди большая лужа.

Стоит батарея, лошади не в силах вытащить орудия и зарядные ящики. Пехоте идти труд­но, почва — лёс, вязкая, липкая, и люди с тру­дом вытаскивают ноги из грязи, рискуя оста­вить в болоте сапоги. Где же тут пройти тяже­лым пушкам и зарядным ящикам?

Командир батареи просит командира полка помочь. Согласие дается очень охотно и артил­леристы живо разгружают зарядные ящики, патроны раздают стрелкам на руки с указанием сдать их офицеру, находящемуся на другой сто­роне промоины. Артиллеристы, в грязи выше пояса, пристегивают уносы от зарядных ящиков к орудийным уносам и с трудом орудия ползут, как сани. Перетащив пушки, принялись за за­рядные ящики и другие повозки.

Перебрались и поджидаем, пока весь полк со своим обозом переправится через эту промо­ину Со стороны железной дороги движется кон­ная группа — офицер и казаки. Один из каза­ков ведет в поводу лошадь, через седло которой перекинуто тело. Руки и ноги болтаются, све­сившаяся голова залита кровью, на плечах ки­теля — генеральские погоны. Это тело генерала Шишковского, убитого дистанционной трубкой японской шрапнели, разорвавшейся перед ва­гоном, на подножке которого сидел генерал. Ба­тарея пошла вперед, за ней двигался и полк. Обогнув гору, поднялись на возвышенность. До вечера чистились, мылись, обедали и рыли око­пы и по гребню и у его подошвы.

С наступлением сумерок, 7-ой роте приказа­но занять сторожевым охранением участок впе­реди полка верстах в 1-2-х, протянув его впра­во до участка, занятого ротой сторожевого охра­нения 1-го Его Величества Восточно-Сибирско­го стрелкового полка, войдя с ним в связь, и вле­во, где связаться со 2-ым, не то 4-ым Восточно-­Сибирским стрелковым полком. Для связи было дано несколько конно-охотников. Дошли до де­ревушки, поставили на окраинах посты, посла­ли дозоры связаться и направо и налево.

С правым участком связались быстро, так как левофланговая застава полка занимала ок­раину деревни, уже занятой нами. Что же ка­сается левого фланга, то, как ни старались ко­го-нибудь найти, ничего не удалось, Конно-охотники, направленные в разные стороны, влево вперед, влево назад, никого не нашли. Наш фланг повис. «Идет стрельба, летят пули, а кто стреляет, никак не узнать», докладывали возвращавшиеся стрелки, а это был народ надеж­ный. Так и простояли всю ночь с открытым ле­вым флангом, а утром еще сюрприз: рота Его Величества 1-го Восточно-Сибирского стрелко­вого полка сняла охранение, не предупредив нас.

Стрельба усилилась. Стреляли слева и спра­ва; пули, посвистывая, пролетали над головами. Командир роты собрал взводы и пошел на при­соединение к полку. Но не прошли и сотни ша­гов, как выстрелы зачастили: стреляли в нашем направлении так как пули все больше свистели над головами. Японцы, обнаружив наше движе­ние, обстреливали нас, будучи невидимыми в гуще гаоляна, а мы шли, как слепые. «Рота, стой! первый и второй взводы — прямо, третий — направо, четвертый — налево, пальба ротой, рота пли!». Дали дружный залп, потом другой, выпустили всю обойму, пошли дальше. Стрель­ба по нас сразу затихла.

Немного спустя, догоняет нас конно-охотник, идет рысью, а белая его лошадь хромает, грудь и нога залиты кровью. «Уж не мы ли под­стрелили твою лошадь?» — спросил командир роты, — «ну чего ты болтаешься сзади, ведь легко мы тебя и убить могли». «Никак нет, Ва­ше Высокоблагородие, японцы в меня стреляли, они вошли в деревню с двух сторон, я едва ус­пел выскочить. А ваши залпы легли и по доро­ге и по деревне, а я боковой тропкой проско­чил».

Подошли к полку, командир роты доложил командиру полка, что поставил роту в резерв, где были 5-ая, 6-ая и 8-ая роты и где уже жда­ла нас ротная кухня. Пообедав и отдохнув, начали рыть резервный окоп.

Вечером за мной зашел подпоручик Орлов, вместе пошли смотреть, как роются окопы по гребню; здесь должны были сидеть 1-ый и 2-ой батальоны, а 3-ий батальон отрывал для себя окоп у подошвы. 7-ая рота, назначенная в ре­зерв, рыла для себя глубокую щель.

Везде и всюду — гаоляновые поля. Полоса гаоляна перед фронтом была примята, положе­на на землю. Прямо невозможно было уничто­жить такое количество. Если бы об этом позабо­тились раньше, то возможно было бы очистить для обстрела широкую, тысячи на полторы ша­гов, полосу, но штабы предполагали оборону Ляояна возложить на форты, очень умно распо­ложенные в долине под горами, под артилле­рийским обстрелом с гор, а такую чудную для обороны позицию по гребням гор оставили без внимания. Поэтому на полки и легла необходи­мость самим окопы копать, гаолян ломать и штабы ругать. Очистили полосу шагов на две­сти, больше сделать не могли.

Вправо, за гребнем отрога, в узкой долинке, между чтим гребнем и Гелиографной горой, видны орудия нашей батареи. Влево шли греб­ни, овраги, лощины, кое-где поросшие кустами. Везде копошились люди, рыли окопы, подтяги­вали орудия, дымили походные кухни, без ко­торых никак не могли обойтись наши стрелки. Благодаря такой любви к чаю, соседние фанзы, да и целые деревушки, остались без крыш, окон и дверей, все сожрали чайники. Мне, рядом с окопом роты, в щеке оврага, вырыли малень­кую землянку с лежанкой, покрыли сверху га­оляном.

Далеко слева была слышна артиллерийская канонада. Это русские батареи гремели, встре­чая подходивших японцев. У нас все было ти­хо. Разведка доносила, что японцы, заняв ряд деревень перед участком 1-го Сибирского стрел­кового корпуса, в том числе и ту, где мы были в сторожевом охранении, дальше не двигались, а ограничились лишь выдвижением вперед до­зоров и застав. Вместе с этими сведениями со­общили, что правее нас большой крепкий редут у полотна железной дороги занят ротой погра­ничной стражи, еще правей стоит пулеметная рота капитана Сурина, что стояла рядом с на­ми у Ташичао. У правофлангового 1-го Его Ве­личества Восточно-Сибирского стрелкового пол­ка тоже есть редут.

С наступлением темноты, на фоне сумрачно­го неба и темных гор, все время вспыхивали, за­горались и потухали огоньки, доносилась орудийная пальба и гром разрывов, но ружейной стрельбы, за дальностью, слышно не было. Пос­ле ужина, подвезенного в лощину у подножья нашего гребня, расположились на ночлег.

Всю ночь шла канонада, но у нас было тихо, изредка доносилась ружейная перестрелка: это встречались разведчики обоих сторон.

Но, вдруг, громовые удары рядом стоящих орудий заставили меня вскочить с лежанки. Уже рассвело, утро было сырое и холодное. Внизу в лощине сверкали молнии выстрелов, были артиллеристы около орудий, бегущие и возвращающиеся солдаты. По крутому скату Гелиографной горы стояли, кто скрываясь за камнем, кто в ямке, а иные и вовсе открыто, передатчики. Были слышны передаваемые по цепи команды командира батареи, сидевшего на верху горы. Свистя, прилетели японские гра­наты, ударили в склон горы и выбросили фон­таны земли, камней и дыма.

Началась канонада. Временами подлетали снаряды большого калибра, тогда разрыв давал столб желто-зеленого дыма и звучал много сильней. Не переставая рвались снаряды, дым от шрапнельных и гранатных разрывов потя­нулся по склону горы. Подлетали все новые и новые очереди, и пелена дыма тянулась и густе­ла. Но как ни старались японцы нащупать на­ши батареи, так и не могли. Снаряды разрыва­лись по площадям, но пока ни один снаряд не лопнул около нашего окопа.

Потеплело. Сидеть одному было скучно и я перешел в ротный окоп, но и там ничего нового. Проходили из окопа, что на гребне, и обратно стрелки, кто нес в котелке воду, кто тащил ме­шок с хлебом. Пролетавшие снаряды их мало беспокоили, разве только, услыхав свист близ­ко пролетавшего снаряда, пригибались или при­саживались за камень Около нашего окопа ды­мились костерчики, висели чайники и стрелки пили мутный, пахнувший дымом чай. Принес горнист и нам котелок.

Но вот донеслась частая ружейная трескот­ня. подбежавший стрелок сказал, что японцы появились цепями из гаоляна впереди окопов 3-го батальона и роты открыли огонь. Японцы сразу отхлынули обратно в заросли гаоляна, но отошли они недалеко и, залегши в гаоляне, от­крыли огонь по окопу 3-го батальона и по греб­ню, где сидели роты 1-го и 2-го батальонов. По­явились раненые, одни шли сами, других несли на носилках, на ружьях или на полотнищах па­латок. Мимо нас несли подпоручика Гирлю. Мы подошли к нему: голова была обмотана бин­том, через который проступала кровь. Он был ранен ружейной пулей, которая, попав в козы­рек фуражки, вышла в околыш, раздробив лоб. Через два дня я его встретил в санитарном по­езде. Он уже пришел в себя, но, по-видимому, все же не совсем, так как, будучи положен на верхнюю полку вагона он соскакивал с нее, что- то говорил и никак нельзя было его успокоить. Его, как безнадежного оставили в Гунжулине, где был госпиталь профессора Мантейфеля.

Прошло два месяца. Я лежал в Харбине в 318 полевом госпитале Красного креста. В один прекрасный день дверь в мою комнату отворя­ется и входит, как всегда веселый, Гирля. «Да что ты, Гирля, воскрес из мертвых?» «Да, вроде этого. Ну, а как ты себя чувствуешь?». В разговере он мне рассказал, как профессор Мантейфель, сняв повязку с раненой головы, обна­ружил мозговую грыжу. Мозг выпирал из от­крытой раны. Очистив рану от осколков кости, снял часть корки мозгового вещества и зашил рану К половине октября Гирля выписался, как выздоровевший. Несмотря на то, что комиссия врачей нашла его для службы негодным, он вернулся в строй и в боях при Сандепу был ра­нен пулей в руку.

Прошло 10 лет. 19-го августа 1914 года, ког­да около Люблина, у станции Травники, ав­стрийцы готовили прорыв нашего фронта, Гвардейский корпус был спешно переброшен из-под Варшивы к Люблину. Не доезжая двух-трех станций до Люблина, в наш эшелон попро­сился военный чиновник, чтобы довезти его до Люблина. Его приклад был малиновый, а на по­гонах цыфра 7, значит — 7-го стрелкового пол­ка, куда еще в 1905 году был обратно переве­ден Гирля. Естественно, что я спросил, где и что Гирля? Ответ был неутешительный: Гирля в бою был тяжело ранен в грудь, живот и, едва ли не опять, в голову. Его несли на перевязоч­ный пункт, а положение дела было очень се­рьезно, так как полк был почти окружен и нес большие потери. Гирля приказал его положить, а самим уходить. Когда через несколько часов обстановка переменилась к лучшему и австрий­цы принуждены были отходить, то Гирлю не нашли. Очевидно, его взяли в плен. Ранен он был безнадежно и, без сомнения, умер в плену, так как о нем ничего больше не было слышно.

Итак, Гирлю пронесли, пронесли еще ране­ных и убитых. Подвезли кухню и стрелки с ко­телками под разрывами шрапнелей сбегали за варкой. Денщики принесли и нам в судках обед. Сзади нас, в долине, где в туманной дымке ле­жал Ляоян и виднелась башня Бей-тай-дзы, поднялся воздушный шар.

Пообедав вместе, разошлись: командир ро­ты к себе в землянку, вырытую около окопа, а я к себе чтобы отдохнуть и, если возможно, то и заснуть.

Проснулся и вскочил от удара и разрыва гранаты, со стенок и крыши землянки сыпалась земля: ударило рядом, шагах в 5 от входа. По­чти сейчас же два удара и два столба пыли, земли и дыма поднялись из оврага. Осколки и камни со свистом пронеслись вверх. Гелиографная сопка вся дымилась от разрывов, шел непрерывный свист подлетающих снарядов и грохот разрывов.

Наша батарея и невидимая мною другая, за поворотом лощины, вели беглый огонь, только часто сверкали молнии выстрелов. Прошло око­ло часа, опять рядом разорвалось несколько снарядов, затем прибежал стрелок, крича ко­му-то вниз, «давай скорей носилки!».

Я высунулся, чтобы итти к роте, как почти одновременно со свистом пролетающего снаря­да из оврага грохнул разрыв и поднялся столб дыма и земли, осколки завыли по сторонам, и меня ударило в лоб. Ударило, как палкой, и сей­час же потекла кровь, заливая лицо. Я прошел к окопу роты, где в это время укладывали на носилки двух раненых стрелков, у одного была перебита рука, у другого осколок ударил в но­гу и остался там. «А, и вас ранило?» — обратил­ся ко мне ротный командир. «Эй, фельдшер, перевяжи подпоручика! А после перевязки идите на перевязочный пункт и дальше».

Подошедший фельдшер обтер рану и ска­зал: «у вас, Ваше Благородие, осколок остался под кожей, но кость не пробита.» — «Ну, тем более вам надо итти на перевязочный, там вам осколок вынут и направят дальше», посоветовал ротный командир. «Казимир Альбертович, если задета только кожа, то и уходить не к че­му, я остаюсь в роте». «Ну, как хотите, я наста­ивать не буду, офицеры мне нужны». Итак я остался и самочувствие было не плохое, только место ранения саднило.

День подходил к концу, смеркалось, и вся видимая местность сверкала огнями выстрелов и разрывов, отчетливо доносилась частая ру­жейная стрельба. Когда стемнело, появилась кухня, опять стрелки с котелками и ведрами для мясных порций пронесли вечернюю варку, денщики принесли судки и мешочки. Выпили водки, закусили, поужинали битками появи­лись костерчики, на них котелки с чаем. Поку­ривали, разговаривали, а многие, накрывшись полотнищами палаток или шинелью, присло­нившись к стене окопа, быстро уснули.

После полуночи, когда артиллерийский огонь стих и гремели лишь отдельные выстре­лы, вдруг впереди нас заклокотал бешенный ружейный огонь. Все вскочили. «В чем дело?». А дело оказалось вот в чем: японцы незаметно подошли к окопу у подошвы холма, где сидели роты 3-го батальона и, выбив их неожиданным ударом в штыки, заняли весь нижний окоп.

Скоро пришло приказание командирам 1-го и 2-го батальонов выбить японцев и восстано­вить положение. Атаковать приказано на рас­свете. Выбитые из окопа роты 3-го батальона отошли недалеко, сейчас же окопались на ска­те холма и все время вели ружейную перестре­лку.

Мы, офицеры роты, то есть командир ее ка­питан К. А. Малишевский, старший офицер поручик Владимир Михайлович Редькин, мой очень отдаленный родственник и я, в ожидании рассвета, сидели и пили чай, который все вре­мя подавал горнист, разложивший в окопе не­большой костерчик. Пили чай и разговаривали о совершенно посторонних, не относящихся к войне вещах. Ночь была довольно теплая, пре­дыдущая была и сырая и холодная. Все время шла ружейная стрельба, прерываемая изредка пушечными ударами, на фоне темного неба вспыхивали огни разрывов шрапнели.

Стрелки тихо переговаривались, краснели огоньки папирос и крученок, кое-кто и похра­пывал. Восток начал бледнеть и стали вырисо­вываться силуэты сопок.

Рота вышла из окопа и подошла к верхнему окопу, который шевелился выходившими и строящимися ротами. Заметно посветлело и ста­ли ясно видны лица людей. Пошли рядами спра­ва вдоль гребня. Прикрываясь им, спустились в седловину, против которой и были захвачены японцами окопы, в этой седловинке и лежали остатки рот 3-го батальона в наскоро вырытых окопах. Командир 2-го батальона подполков­ник Константин Константинович Федоров, вы­яснив, что роты батальона подошли, снял фу­ражку, перекрестился и пошел по направлению захваченных окопов, роты повернули налево и сразу получился широкий фронт батальона.

Чем ближе подходили к гребню, тем шире и поспешнее становился шаг. Винтовки взяты на руку. Вот уже 5-ая и 6-ая роты на гребне, видно, как стрелки бросились бегом вниз. А нав­стречу им затрещал ураган огня, но пули, сви­стя, летели через головы.

Вот и мы на гребне и бежим, перепрыгивая через убитых и раненых. Ближайшая японская батарея открыла огонь и стали рваться и гра­наты и шрапнель, но роты, теряя по пути лю­дей, крича «Ура», стремительно набегали на окопы. Повалился убитым Владимир Михайло­вич Редькин. Бежавшие впереди своих рот Со­колов и Орлов первыми ворвались в японские окопы и были на глазах у всех заколоты шты­ками.

Соколов недавно вернулся в полк из госпи­таля, где лечился от ранения осколками под Ташичао. Редькин тоже был ранен под Вафангоу и тоже недавно приехал.

Сзади нас набегали остатки рот 3-го батальо­на.

Вдруг ружейный огонь японцев прекратил­ся: японцами овладела паника, они лезли на бруствер, стараясь выбраться из окопа. Там, где помещались четыре роты 3-го батальона и окопы были глубокие, набилось японцев едва ли не целый полк, не то 35-ый или 36-ой. Они страшно мешали друг другу. Набежавшие роты уже били их штыками и прикладами, стреляли в упор. Здесь происходило поголовное уничто­жение противника. Кому удавалось, наконец, вскочить на бруствер, бросался бежать, и здесь многих догоняли пули.

Я не заметил, сколько времени продолжа­лась эта свалка, но занять окоп было нельзя, он до верха был завален трупами и пока их вы­брасывали за бруствер и очистили окоп, прошло не мало времени. Потом стали отправлять ране­ных, но кое-кто, перевязавшись сам или с по­мощью товарища, оставался в строю.

В это время японская батарея, получила, на­до полагать, сведение о том, что их полк не только выбит, но почти совершенно уничтожен, открыла огонь по окопам. Наши батареи тотчас отозвались. Пришлось лезть в окоп и, прижав­шись, сидеть, так как огонь батареи был очень силен. По окопу валялись японские винтовки, штыки, фуражки, подсумки с патронами, масса стреляных гильз. У нас потери были тоже нема­лые, в атакующих ротах выбыло от 50 до 75 че­ловек, а пробежать под огнем надо было всего то не больше 150-200 шагов.

Голова начала болеть и командир, посмотрев на меня попристальнее, сказал: «А ну, снимите повязку». Я снял. «Да у вас отек лица и головы. Идите, пока возможно еще пройти, на перевя­зочный пункт». Здесь я спорить не стал и в со­провождении стрелка, раненого в руку и плечо, пошел, ложась временами, при налетающем снаряде, за камень или в ямку.

Перевязочный пункт был за Гелиографной горой. Везде лежали, сидели, стояли и ходили раненые, которых приносили на носилках, а кто и сам тащился. Доктора, фельдшера, санитары переходили от одного к другому, перевязывали, укладывали в санитарные линейки, телеги и китайские арбы и все это отправлялось в Ляоян. В стороне лежали шеренгами убитые и умер­шие от ран, покрытые либо полотнищем палат­ки, либо шинелью.

«Здесь я не решаюсь вынуть вам осколок. У вас отек, по-видимому начинается воспаление. Я отправлю вас дальше, а пока сделаю вам вот этот укол». Дал перевязочное свидетельство, и я пошел вместе с транспортом раненых по до­роге на Ляоян.

На мне были чамбары, гимнастерка и фу­ражка, шашка болталась сбоку и висел на поясе револьвер с расстреляными гильзами и боль­ше ничего.

Перевязочный пункт не был хорошо защи­щен горой, так что все перелеты, правда разры­ваясь высоко, все же осыпали площадь пункта и шрапнельными пулями и стаканами. Транс­порт, прикрываясь горой, повернул направо и пошел вдоль полотна железной дороги к стан­ции Ляоян для погрузки раненых в санитарные поезда.

Вскоре из-за поворота дороги показалась группа всадников. Впереди ехал довольно плот­ный офицер с небольшой черной бородкой и в фуражке с белым околышем, сзади — казак с флажком Красного креста, еще несколько каза­ков, фельдшер с сумкой, 2-3 вьючных лошади и столько же заводных.

Это была летучка Красного креста, которую вел штабс-капитан Лейб-Гвардии Павловского полка Александр Александрович Леман. Он приказал подвести мне заводную лошадь и, подвезя к станции Ляоян, сдал в санитарный поезд.

А. Редькин

Добавить отзыв