Издание Обще-Кадетского Объединения под редакцией А.А. Геринга
Friday June 23rd 2017

Номера журнала

6-я Лб. Гв. Донская Казачья Его Величества батарея, Лб. Гв. Конной Артиллерии (Окончание, №104). – Э. Э. Шляхтин



Лейб-гвардии Донская казачья конная артиллерияНаша батарея принадле­жала к гвардейской каза­чьей бригаде, а так как лейб-казаки и Атаманцы по мобилизации сразу же ухо­дили на короткий срок для охраны к Балтийскому по­бережью, то, ожидая их возвращения, мы имели много времени спокойно производить свою мобили­зацию, которая происходи­ла планомерно по дням и часам, согласно составлен­ному мобилизационному плану. Каждый знал, что он должен делать. Помню, как Суворов в один из первых же дней привел нам из Царского Села около 70 лошадей для 12 зарядных ящиков. Пришло пополнение казаков с Дона. А. В. Упорников распределил лошадей по уносам, и до выхода на войну их успели уже приучить, в новой для них обста­новке, ходить в шестерках. Урядник Кардаилов, наверно, с болью в сердце расставался с накопленным долгими годами добром, выдавая из своего цейхгауза новенькую сбрую, а офи­церам казенные вьючные чемоданы-кровати. Все блестело, мы шли на боевой парад, к кото­рому готовились годами, мы шли на войну! За­ведующий хозяйством Николай Упорников привез из царскосельского казначейства день­ги. Мы с ним в этот день были вместе в Цар­ском Селе и зашли в магазин «Гвардейского Эконом. Общества» за покупками. Тут совер­шенно неожиданно встретили огромную фигу­ру всем известного знаменитого артиста Александринского театра, дядю Костю Варламова, который, увидев двух офицеров, собирающихся на войну, шумно нас приветствовал, жал нам руки, похлопывал по плечу, сконфузив нас при многочисленной публике. Подъем был большой, на войну мы шли спокойно. Наш самый моло­дой хорунжий Филимонов, который вышел к нам в батарею только что, осенью 1913 года, скромный, застенчивый, но самолюбивый, дер­жавшийся немного в стороне и на чеку, чув­ствовал мое к нему расположение и простое сердечное отношение, привязался ко мне тоже. Говорит он мне: «Эраст Эрастович, согласен со мной? Пойдем зарабатывать Георгиевский крест или деревянный!» Я отвечаю, что согласен.

Господь судил иначе, Георгиевского креста мы с ним не заработали, а он, бедный мальчик, за­работал деревянный в начале гражданской вой­ны, кажется, в отряде есаула Романа Лазарева, где-то в районе станции Зверево.

8 августа 1914 г. отслужили напутственный молебен в нашей гарнизонной церкви в присут­ствии Великого Князя Андрея Владимировича, который приехал нас проводить и благословить каждого офицера иконочкой св. Апостола Ан­дрея Первозванного. После обеда мы выступили на погрузку и ночью ушли двумя эшелонами на Варшаву. Попрощался с женой, просил ее не плакать, хотя это и было бесполезно. Жены не провожали нас на станцию, это было далеко, и уходили эшелоны ночью. Жена не была оди­нока, две ее сестры, старшая, Анастасия, заму­жем за Добрыниным, и младшая, Марина, за Георгием К. Акинтиевским, продолжали жить в Петербурге на прежней квартире, когда их мужья были еще в Академии.

Вспоминается еще один незначительный, но глубоко меня взволновавший случай. Когда ба­тарея выступила на погрузку в длинной ору­дийной колонне, все офицеры при своих взво­дах рядом со взводным урядником, а мы с вах­мистром Пастуховым ехали вдвоем последними, в хвосте колонны. Когда мы проходили по ули­це вдоль парка, не доходя Павловского вокзала, я еще издали заметил одиноко стоявшую моло­дую даму, которая, невысоко поднимая руку, крестила проезжавшего мимо нее офицера. Она внимательно провожала глазами всех и, когда я поравнялся с нею, перекрестила и меня. Я поднял руку к козырьку и поклонился ей.

10 августа мы выгрузились в Варшаве, а на другой день опять погрузились на Венском вокзале и отправились в район Скерневиц. Мы вошли в состав отряда генерала Гилленшмидта и пошли форсированным маршем к Ново-Радомску. У меня в послужном списке отмечено: «Участвовал в боях под г. Ново-Радомск в отря­де генерала Гилленшмидта… авг. 16… 1914 г.». Откровенно говоря, я лишь издали наблюдал бой, стрелял немного только взвод Николая Упорникова, и мы потом поздравляли его, что он первый из нас открыл огонь на войне. Потом мы уже действовали подчиняясь командиру гвардейской казачьей бригады генералу Поно­мареву, но только с двумя полками: Атаман­ским, которым командовал Великий Князь Борис Владимирович и лейб-гв. Сводно-казачьим под командой генерала графа Граббе, а лейб-ка­заки были в Ставке у Великого Князя Николая Николаевича. Приказом по гвардейской каза­чьей бригаде от 20 августа 1914 г. я был назна­чен и. д. начальника штаба этой бригады. С это­го дня я фактически и кончил свою службу в рядах родной батареи и начал снова прерван­ную службу по Генеральному штабу.

Хочу посвятить сейчас несколько кратких добрых слов памяти командира бригады Геор­гия Логиновича Пономарева. Это был простой и доброжелательный человек. Он не обладал вы­дающимися способностями кавалерийского на­чальника, но полученные задачи выполнял до­бросовестно. В турецкую войну 1877-78 гг., бу­дучи младшим офицером одной из донских ка­зачьих батарей, он получил орден св. Георгия 4-й ст., который помог ему в дальнейшей служ­бе. Он командовал нашей батареей и примерно за год или два до нашего производства получил 17-й донской казачий полк, а потом лейб-гв. Казачий Его Величества полк. Рассказывали, как анекдот, что кто-то во дворце ядовито его спросил: «Ваше Превосходительство, при ком вы состояли адъютантом в японскую войну?» намекая на его Георгиевский крест. Пономарев скромно ответил: «Я был адъютантом при 6-фунтовой медной пушке в турецкую войну 1877 г.». Вопрошавший сконфуженно ретировался. У Пономаревых была молоденькая дочь Олеч­ка, окончившая Смольный институт. Мы быва­ли у них всей батареей, а они навещали наш Павловск.

В первый период войны у нас не было се­рьезных боевых столкновений, мы вели развед­ку на широком фронте Влоцлавск на Висле — Кутно-Серадзь: из Влоцлавска Астраханский казачий полк под командой полковника графа Келлера, из Кутно — наша бригада и южнее нас, из Серадзь, Кавказская кавалерийская ди­визия генерала Шарпантье, каждый в своей по­лосе. В нашем районе разведки часто появля­лись немецкие ландштурмисты на подводах, которые, по-видимому, кроме выполнения сво­их разведывательных задач, реквизировали продовольствие у населения. Был один такой незадачливый день, когда в полдень во время обеда мы получили донесение, что немцы заня­ли опушку леса верстах в 6 от Кутно, где мы на­ходились. Туда был послан подъесаул Каргальсков со взводом Атаманцев, а бригада тоже на­чала собираться к выступлению. Когда мы по­дошли, то увидели печальную картину. Каргальсков погорячился и, развернув лаву, пошел в атаку на опушку леса, а перед нею оказалось незамеченное предательское болото, и когда ка­заки в него влетели, немцы открыли огонь. Пришлось поворачивать обратно. У нас были убитые и раненые казаки и лошади, и сам Каргальсков был ранен в левую руку. Немцы по­торопились сесть на подводы и ускакать.

С батареей я почти уже не встречался, видел ее редко и то только издали. Помню случай, ко­торый отмечен у меня в послужном списке так: «Участвовал в отряде генерала Пономарева при взятии г. Лович… 1914 г. окт. 4.». В этот день бригада, двигаясь от Сохачева, к ночи подошла к Ловичу и в полной темноте остановилась вер­стах в трех, получив донесение, что он занят противником, но, по-видимому, незначительны­ми силами. Мы были все в голове авангарда, ге­нерал Пономарев, граф Грабе, полковник Упорников и я, как начальник штаба бригады. Тишина. Мы спешились, надо было решить и спешно, что делать дальше. Полковник Упор­ников сразу предложил обстрелять Лович ар­тиллерийским огнем. Я скромно перед старши­ми запротестовал. Это значило спугнуть нем­цев и дать им безнаказанно уйти, если их мало. Если у них более или менее значительные си­лы, то это наше артиллерийское предупрежде­ние даст им возможность изготовиться к бою на окраине Ловича. Обидно было не использовать создавшуюся обстановку и отказаться от вне­запности, хотя, конечно, при этом мы рисковали и небольшими потерями. Тут меня Упорников очень резко оборвал. Как это я, ему подчинен­ный, позволяю себе возражать против его пре­дложения командиру бригады! Я спокойно ему ответил, что в данный момент не являюсь стар­шим офицером его батареи и не подчинен ему, а как начальник штаба бригады не лишен пра­ва иметь и свое мнение. Генерал Пономарев разрешил ему открыть огонь по Ловичу. Это решение было, конечно, самое спокойное и безо­бидное, если противник уйдет, мы займем Ло­вич, а если встретим сопротивление, то мы отойдем: утро вечера мудренее. Немцев было немного, моментально все ушли и через час мы в отелях на центральной площади заняли постели, ими уже согретые. Я моментально, приказанием от имени командира бригады, вы­ставил сторожевое охранение, три заставы в направлении на Кутно, Лодзь и Скерневицы. В 7 ч. утра по этим направлениям должны были выступить три разъезда. Теперь расскажу, что произошло у лодзинской заставы, которую за­нимали уральцы, утром 5 октября около 7 ч. Было уже совсем светло, уральцы видят длин­ную колонну автомобилей, идущую из Лодзи в Лович. Застава была хорошо укрыта, казаки притаились, решив пропустить мимо себя воз­можно большее число машин, дав им возмож­ность влететь на забитую артиллерией, кухня­ми и вообще бивуаком маленькую площадь в Ловиче. Все это было бы нашей добычей. В этот самый момент из Ловича показывается высланный на Лодзь оренбургский разъезд сот­ника Мелявина, который, увидев немецкие ав­томобили, бросился на них в атаку, а тогда и уральцы, увидев, что их замысел не удался, выскочили из Рады и уничтожили первые два автомобиля. Остальные машины колонны, по­няв в чем дело, начали быстро поворачивать и уходить назад, а за ними безуспешно скакал Мелявин. Во втором захваченном автомобиле сидел тот самый шталмейстер, который с сак­сонским королем присутствовал перед войною в Царском Селе, когда лейб-гвардии Сводно-казачий полк и наша батарея показывали им на­ше конное ученье. Шталмейстер, испугавшись, выстрелил сгоряча из револьвера и ранил ка­зака-уральца в живот. Оба автомобиля были трофеями полка, Шталмейстера передали в рас­поряжение графа Граббе, его отправили в Вар­шаву, а потом, кажется, в Туркестан. Он очень сожалел, что с перепуга ранил казака, который, к нашей радости, впоследствии оправился от ранения. В одном из ближайших автомобилей ехал, как нам говорили, и сам саксонский ко­роль. Все они направлялись через Лович в Скерневицы, где в это время были части сак­сонского корпуса, и они везли им подарки. Мы с генералом Пономаревым тоже получили не­сколько плиток шоколада, только не от саксон­ского короля, а от уральской сотни.

После того как к зиме наступление немцев на Варшаву было остановлено и положение не­сколько стабилизировалось, бригада была от­ведена на короткий отдых за Варшаву. Коман­диром бригады в это время был Свиты Его Ве­личества генерал-майор Иван Д. Орлов. Он уе­хал в отпуск, а я жил в вагоне на станции Седлец. Меня приехали навестить отец из стани­цы Каменской и жена из Павловска. Останови­лись они в самом городе, на наше счастье там случайно оказалась квартира с вещами моей старшей сестры Марии Э. Поляковой. В Янове Люблинской губернии, где в свое время слу­жил мой отец в 9 донском казачьем полку, зи­мою всегда стоял один батальон 70-го пехотного Ряжского полка, который квартировал в Краснике, и моя сестра, приехав в Янов после окон­чания института, вышла замуж за поручика Ряжского полка Полякова. Во время мобилизации офицерские семьи были эвакуированы, се­стра с детьми уехала на Дон, а большую часть вещей перевезли в Седлец, наняв там неболь­шую квартиру.

В Седлеце я имел счастье встретить нашего Августейшего командира Великого Князя Ан­дрея Владимировича, который ко мне всегда хо­рошо относился и, конечно, только по его лич­ному желанию я оставил службу в Генеральном штабе и вернулся в батарею. Он воспользовал­ся нашим отдыхом и навестил батарею, а так как я был один на отлете, он специально про­ехал и ко мне на станцию Седлец. Такое вни­мание и доброта Великого Князя меня безгра­нично тронули. Он пригласил меня к себе в купе, мы с ним вдвоем пообедали, тут он по­дарил мне, как и всем офицерам батареи, се­ребряный портсигар с своими инициалами под великокняжеской короной и соответствующей надписью, работы Фаберже, долго беседовал, расспрашивал о действиях бригады с батареей за этот первый период войны. Фактически это была последняя встреча с Великим Князем.

После отдыха нас перебросили в конце янва­ря 1915 г. на р. Нарев к Гвардейскому корпусу. Тут на Наревском фронте, как говорит в своей книге А. Керсновский, началось трехнедельное «Второе Праснышское» сражение между 8-й германской армией генерала фон-Белова и на­шей 12-ой армией генерала Плеве, которая только 19 февраля закончила сосредоточение и могла перейти в наступление, а до этого време­ни натиск противника сдерживался Гвардей­ским корпусом у Остроленка и у Пултуска 4-м Сибирским. Всю вторую половину февраля у нас в 12-й армии шли успешные бои. Рядом ко­ротких ударов 8-я германская армия была от­брошена к своим границам, и в первых числах марта бои здесь стали замирать. Мы с генера­лом Орловым перенесли свой штаб бригады в Атаманский полк, который удобно разместился в с. Дроздово, в зданиях пивоваренного завода, в 10 верстах от Ломжи, где в военных казармах обосновался штаб Гвардейского корпуса гене­рала Безобразова. В этот последний период бо­ев запечатлелся в моей памяти один случай, за­ставивший меня очень много пережить за ко­роткий промежуток времени, за какие-нибудь 10 минут. Не помню, какую задачу мы выпол­няли, вероятно, обычную задачу конницы, обес­печение фланга корпуса. Командир бригады генерал Орлов и я верхом стояли вдвоем на небольшом холмике и в бинокль наблюдали впередилежащую местность, постепенно подни­мающуюся в сторону противника. Вправо от нас, в 300-400 шагах, и немного, позади стояла на полузакрытой позиции наша батарея, кото­рая только что открыла огонь по замеченной ею немецкой батарее. Не помню, успела ли она выпустить вторую очередь, как вдруг, совершенно неожиданно нас оглушил гул разрывов немецкой батареи, и мы с ужасом увиде­ли нашу батарею совершенно покрытую обла­ками сероватого дыма. У меня сердце просто упало, казалось, что там все погибло. Прошло несколько мгновений, дым немного рассеялся, и мы увидели карьером несущиеся передки, и ба­тарея тоже в один миг бросилась в нашу сто­рону, оставив опасное место. Это было сделано вовремя. Новая очередь немецкой батареи опять разорвалась на том же месте. Мы облег­ченно вздохнули, наша батарея была уже вне опасности и спокойно устраивалась на новой, занятой в стороне, закрытой позиции.

3 мая 1915 г. я был вновь причислен к Гене­ральному штабу с назначением обер-офицером для поручений при штабе Гвардейского корпу­са. Распрощался с гвардейской казачьей бри­гадой, а, значит, и со своей родной батареей, и 4 мая уже вступил в исполнение своих новых обязанностей. Тут младшие чины Генерального штаба были мне знакомы: старший адъютант капитан Люндеквист, мой фельдфебель Михай­ловского артиллерийского училища, когда я был на младшем курсе, и штабс-капитан Алек­сеев, гвардейской артиллерии, моего выпуска из Академии 1913 г. Мы втроем были в полном подчинении Генерального штаба полковника Доманевского, штаб-офицера для поручений, бывшего офицера лейб-гвардии Конной Артил­лерии. На этом собственно и кончаются мои вос­поминания о службе в 6-й лейб-гвардии Дон­ской казачьей Его Величества батарее.

16 сентября 1915 г. я был назначен старшим адъютантом штаба 1-й Гвардейской пехотной дивизии, а 1 декабря того же года Высочайшим приказом был переведен в Генеральный штаб с переименованием в капитаны. В батарее тогда вспомнили, что у меня денщиком казак батареи Бирюлин и потребовали его возвращения. Мы с Бирюлиным были в панике: он привык ко мне и я к нему. Два раза я отписывался, а когда я Высочайшим приказом 25 августа 1916 г. был назначен старшим адъютантом штаба Походно­го Атамана при Его Императорском Величестве, то нас с Бирюлиным оставили в покое. Поход­ным Атаманом был Великий Князь Борис Вла­димирович, который знал меня хорошо в пер­вый период войны, доброжелательно ко мне от­носился и, когда получил назначение Походным Атаманом, предложил мне должность старше­го адъютанта Генерального штаба у себя в шта­бе, начальником которого был генерал Африкан Петрович Богаевский, тоже меня хорошо знав­ший. Здесь в штабе Походного Атамана я опять встретился с Иваном Михайловичем Максимо­вым, уже в чине войскового старшины, штаб-офицером для поручений. Меня он встретил очень приветливо, но мы никогда не вспомина­ли нашу прошлую совместную службу. В конце 1917 или в начале 1918 гг. его следы были совершенно утеряны, ходили слухи, что будто где-то около своей станицы Верхне-Курмоярской он куда-то вез большую сумму казенных денег и был убит.

Уже во время революции, 19 июня 1917 г. я был назначен начальником штаба 2-й Кубан­ской казачьей дивизии, и мы с Бирюлиным пе­реехали из Могилева в Оршу, где находился штаб дивизии. Тут мне Илларион Фокич Би­рюлин сослужил большую службу. Я его ко­мандировал в Павловск, где он заботливо по­мог уложить и отправить все наши вещи и ох­ранял жену и сына при переезде на Дон, а я ему устроил 2-месячный отпуск, из которого он уже и не мог ко мне вернуться. В 1918 го­ду, во время гражданской войны наш фронт на Воронежском направлении проходил одно время на линии станции Зверево. Стали ходить упорные слухи, что к северу от нас, в станице Вешенской, казаки подняли восстание. Посла­ли на разведку самолет, но летчик не рискнул спуститься и не привез нам достоверных све­дений, полет второго был удачнее, он пробыл у вешенцев два дня, восстание было в полном разгаре, и мой Бирюлин принимал в нем самое горячее участие, за что и был потом произведен Атаманом генералом Красновым в хорунжие. Когда второй летчик вернулся к нам в штаб, он привез мне от Бирюлина записку и коробку, в которой были тщательно упакованы часы «Бу­ре», которые я ему подарил по нашей батарей­ной традиции. Их надо было починить а в Ве­шенской он это сделать не мог. Просьбу я ис­полнил аккуратно и поправленные часы пере­слал обратно.

С дорогим моим сослуживцев Николаем Ни­колаевичем Упорниковым мы в эмиграции свя­зи не теряли и изредка, по праздникам, обме­нивались короткими письмами, а в 1930 году он мне прислал хорошо изданную краткую выдер­жку из истории нашей батареи к 100-летнему ее юбилею. Теперь уже находясь во Франции, мне удалось два раза побывать в Париже на батарейном празднике 6 мая (нов. стиля) и 10 мая на празднике всей нашей лейб-гвардии Конной Артиллерии, где к глубокому моему огорчению я оказался самым старшим по про­изводству. Мне было очень приятно видеть по­следнего командира нашей батареи Ивана Гри­горьевича Конькова, окруженного дружной се­мьей молодых, по сравнению с нами, офицеров. Это маленькое, но крепко спаянное соединение, среди шумной и бурной парижской жизни, жи­вет памятью о нашей славной батарее, доро­жит ее заветами и при музее лейб-казаков уст­роило и свой маленький музей батареи.

Генерального Штаба Полковник Э. Э. Шляхтин


Голосовать
ЕдиницаДвойкаТройкаЧетверкаПятерка (2 votes, average: 5.00 out of 5)
Loading ... Loading ...




Похожие статьи:

Добавить отзыв