Издание Обще-Кадетского Объединения под редакцией А.А. Геринга
Sunday May 28th 2017

Номера журнала

6-я Лб. Гв. Донская Казачья Его величества батарея, Лб. Гв. Конной Артиллерии. – Полк. Шляхтин



6-я Лб. Гв. Донская Казачья Его величества батареяРассказав в прошлой своей статье о Михай­ловском Артиллерий­ском Училище и о на­шем производстве, пере­хожу теперь к воспоми­наниям о первых офи­церских шагах и о служ­бе моей в Донской Его Величества батарее.

Чудным солнечным майским утром покинул я стены родного учили­ща и с небольшим сво­им имуществом, состояв­шим из походной кровати и легкого, но проч­ной конструкции офицерского сундука, отпра­вился я на Балтийский вокзал. Через час я уже был в Красном Селе, а дальше извозчик вез ме­ня шесть верст по Кипенскому шоссе в лагерь батареи. Красное Село, в котором летом жизнь бьет таким ключом, сейчас было еще совершен­но безмолвно, глубокая тишина царила и вдоль всего шоссе до самого лагеря.

Извозчик вез меня не спеша и я его не торо­пил, поэтому времени было достаточно, чтобы рассмотреть все вокруг и увидеть многие знако­мые предметы. Вон Дудергоф, наш авангардный лагерь, влево от шоссе военное поле, Лаборатор­ная Роща и едва заметный маленький Царский валик, около -которого Государь принимал лет­ние парады войск Гвардии и Петербургского Ок­руга. Лабораторная Роща была частью артилле­рийского полигона. В ней находилась сборная команда по два человека от, каждой батареи Красносельского лагерного сбора, которая в пе­риод боевых стрельб занималась постройкой ми­шеней, неподвижных и подвижных. Последние на длинных канатах, чтобы не попасть в сферу огня, тянул орудийный передок. Были там и два казака от нашей батареи, назначались они обыкновенно из числа знающих плотничье ре­месло. Работы было много и работы тяжелой, спешной. В один жаркий летний, но незадачли­вый для казаков день, они сладко поспали пос­ле сытного обеда и запаздывая к 2 часам на ра­боту, быстро выбежали в том виде, как были и тут, как на грех в нескольких шагах неожидан­но наткнулись на Инспектора артиллерии гвар­дейского корпуса Герцога Мекленбургского, как раз почему то приехавшего в Лабораторную Рощу. Казаки остановились, как вкопанные, ру­ки по швам, бескозырки в руках, волосы рас­трепаны, чубы гуляют по ветру. «Это что та­кое!» закричал Герцог. «Казаки донской Его Величества батареи, Ваше Высочество», отве­чает офицер, заведующий Лабораторной Рощей, встретивший и сопровождавший начальство. «Постричь!» кричит Герцог. «Это невозможно, донские казаки по Войсковому обычаю носят чубы», отвечает заведующий. «Что? С чубами? Постричь нельзя?» говорит Герцог, потом поду­мал немного, махнул рукой, спокойно вымол­вил: «Причесать»! и медленно пошел дальше.

А маленький Царский валик! Сколько будит он волнующих воспоминаний. Много раз про­ходила батарея в конце лета на параде мимо Го­сударя, принимавшего парад на коне около это­го валика. Как художественно описал эти пара­ды и «Зарю с церемонией» в главном лагере, Петр Николаевич Краснов. Я хочу поэтому прибавить лишь только маленькую подробность, касающуюся нашей батареи. После Царского объезда, сопровождавшегося громовым «ура», начинался парад. Проходили по порядку мимо Государя: Конвой, Военные училища, Гвардей­ская пехота, Гвардейская легкая артиллерия, Гвардейская кавалерия, наконец Лб. гв. Конная артиллерия и последняя по номеру ее батарея, 6-я Донская Его Величества завершала парад и проходила всегда мимо Государя карьером. Мы далеко отпускали от себя впереди нас идущую 5-ю батарею и когда она подходила к Царю, об­разовывалось уже большое свободное простран­ство, мы шли шагом ожидая сигнала трубача, в нескольких шагах стоявшего верхом за Госуда­рем. Трубач всегда подавал нам сигнал «поле­вой галоп!» По уставу слова этого сигнала бы­ли: «Всадники двигайте ваших коней, в поле галопом резвей!» Коротко переходили на рысь, потом намет (галоп), постепенно его увеличи­вая, согласуя свой ход по впереди скачущему командиру батареи, а уже перед Государем про­летали полным карьером. Порядок нашего по­строения был таков: за командиром и труба­чом за ним, на определенной дистанции, перед своими взводами — три офицера, затем в раз­вернутом строю сотня конных номеров и за ни­ми 6 конных орудий на тесных интервалах. Сза­ди батареи скакал вахмистр. Сами мы не могли судить, но видевшие говорили, что зрелище бы­ло красивое и внушительное, когда лихо надви­галась карьером грозная компактная масса, да еще с такой быстротой, что кони казалось прос­то расстилаются в воздухе, особенно это было заметно в орудийных упряжках. Стволы орудий были выровнены, как по нитке и наконец все это в один миг скрывалось из вида. Переходили постепенно в рысь и шаг, уже в орудийной ко­лонне заходили за Лабораторную Рощу и оста­навливались. Команда: «Стой, слезай, осмот­реть подпруги! Можно курить!» Тут мы одни и никто нас не видит, пять минут отдыха, коротко обмениваемся впечатлениями по поводу парада и вновь команда: «Садись, песенники вперед!» Весело идем домой с песнями под управлением нашего сверхсрочного вахмистра подхорунжего Макея Ивановича Пастухова, с поднятой над го­ловой плетью, взамен дирижерской палочки. К вахмистру все мы относились с большим уваже­нием и вне строя, особенно мы молодые, вели­чали его по имени и отчеству. Начинал он поче­му то всегда песней: «Ай да веселитесь храбрые казаки, ай да, честью славою своей!» по-видимо­му его любимой. В средине песни есть такой ку­плет: «Офицеры молодые, родом все донцы и несмотря что молодые, все они удальцы…» В этот момент полковник Чеботарев оборачивает­ся к нам, хорунжим, едущим за ним и смеясь го­ворит, что это о вас поют. Мы конечно скромно молчим, что мы офицеры и молодые не спорим, но что удали пока еще никакой не проявили, разве что лихо пронеслись на параде, но это не так уже много. Кони быстро в своей большой компании привыкают и к песенникам, и к буб­ну, и к бунчуку, идут бодро, спокойно, подняв уши и только пошевеливают ими, будто тоже принимают в этом музыкальном деле свое учас­тие.

Иногда батарея, возвращаясь домой, выходила на шоссе со стороны Кипени и в этом слу­чае проходила мимо командирского домика, тут нас всегда встречал со своим французом-гувер­нером 8 летний сын полковника Чеботарева- Гриша. В этом случае песенники с лукавой улыбкой обязательно пели французу песню про Платова — героя в память Отечественной вой­ны 1812 года: «Слава Платову герою, победи­тель был врагам, слава донским казакам. Что да не терпит Дон французов, казакам приказ от­дал: вы злодеев не щадите, мои храбрые дон­цы…» И были довольны, когда француз улы­бался, зная что он ничего не понимает по-русски.

Я увлекся и преждевременно далеко ушел в область будущего, забыв, что пока еще еду по Кипенскому шоссе к месту своей службы. Я уже ясно вижу влево от шоссе деревню Кирпуны, вправо, у самого шоссе деревянные постройки нашего лагеря, а далеко, в двух верстах вправо, силуэт деревни Михайловки, летней резиден­ции 1 и 2 наших батарей. 4, 5 батареи и Управ­ление бригады располагались в самом Красном Селе. Время было предобеденное, когда мы подъехали к грибку дневального казака. Извоз­чик остановился и пока я с ним расплачивался подбежали несколько казаков, отчетливо отве­тивших на мое приветствие, схватили и понесли мои вещи мимо конюшен к бараку Офицерско­го Собрания, куда и я направился за нами. Там в столовой я увидел сидевших в ожидании обе­да сотника Максимова, которому, подняв руку к козырьку я официально отрапортовал о своем прибытии и вновь произведенного хорунжего Суворова, на день раньше меня прибывшего в батарею, ему я дружески пожал руку и поздра­вил с производством и выходом в гвардейскую батарею. Максимов меня встретил очень при­ветливо, сразу указал мою комнату и приказал позвать казака Зацепилина, назначенного ко мне денщиком, который не замедлил явиться и принять в свое ведение мое несложное иму­щество. Прежде чем успели позвать меня обе­дать, мы с Зацепилиным уже сделали самое главное, расставить походную кровать и приго­товить постель. Бывало и всегда потом, в похо­дах мирного времени, в I войну и во 2-ю в рядах Русского корпуса в Сербии, когда приходилось часто, а то и ежедневно менять места ночлегов, от богатых помещичьих усадеб, до грязного са­рая включительно, всегда чувствовал себя и не­уютно, и не дома, пока не снималась с вьюка и не расставлялась походная кровать, а если к ней приставлялся какой-нибудь ящик, на котором красовалась свечка, воткнутая в бутылку, то это уже был настоящий комфорт.

Пообедали мы скромно, но вкусно и сытно. Прежде всего с удовольствием съели «пробу», принесенный из казачьего котла чудный борщ и пшенную кашу, а затем жаркое, прилично приготовленное нашим собранским казаком-пова­ром. Хочу сказать несколько слов о нашем офи­церском Собрании. У нас их было три. В Петер­бурге, на Виленском переулке, общее для всей бригады, куда из первого же жалованья вычи­талось 40 рублей на столовое серебро, на всех предметах которого было выгравировано: имя, отчество, фамилия, батарея и год. В Павловске при 5 батарее было наше общее с нею Собрание, туда мы вносили по 25 рублей на серебро и на­конец мы имели и свое собственное батарейное Собрание и тоже платили на серебро 25 рублей. Поэтому и в своем маленьком батарейном Соб­рании мы имели и серебра и посуды для прие­ма по крайней мере 20-25 человек гостей, кото­рые бывали в таком количестве главным обра­зом в день батарейного праздника 23 апреля по старому стилю. К нашему выходу в батарею, там было всего 4 офицера, из них командир и два старших офицера были семейные и только один сотник Максимов холостой. По установив­шемуся обычаю, в Павловске в будние дни все офицеры 5 и нашей батареи, после занятий око­ло 12 часов завтракали вместе в Собрании при 5 батарее, а обедать вечером можно было где угодно. С осени, когда приехал и Николай Упорников, нас было уже четверо холостых и мы по­ставили наше батарейное Собрание на надлежа­щую ногу. Теперь всегда в Собрании был запас непортящихся продуктов, вино, водка, шампан­ское и т. д. На следующий год выходили в ла­герь можно сказать уже во всеоружии. Помню как то летом в воскресенье, жара начала уже спадать, сидим мы вчетвером в столовой и охлаждаемся «шерикоблем». В Офицерском Экономическом Обществе мы всегда покупали очень хорошее натуральное и недорогое белое вино Удельного Ведомства, кажется за 2 руб­ля 40 коп. четверть, там же покупали и соло­минки в бумажных футлярах. В каждый чай­ный стакан на две трети наливалось белое вино, потом добавлялась рюмка мадеры и рюмочка ликера мараскина, ложечка сахарного песку, кусочек льда и несколько ягод клубники. Вста­влялась соломинка и шерикобль готов. Если не было покупных соломинок, посылали казака с ножницами на конюшню и он приносил нам пучек соломинок из чистой подстилочной соломы. Сидим это мы и при полном молчании медленно потягиваем эту живительную прохладную вла­гу и вдруг слышим командирский голос: «Вот это хорошо, молча сидят и тихо насвистывают­ся!» Мы так увлеклись своим почтенным заня­тием, что не заметили, как командир батареи во­шел и остановился в дверях. Мы быстро вскочи­ли со своих мест и вытянулись в смущении, но наш милый Порфирий Григорьевич подсел к столу и говорит: «Продолжайте заниматься ва­шим делом и мне дайте попробовать вашего на­питка». Через минуту мы уже впятером тянули наш шерикобль.

Вернусь теперь опять назад ко дню своего прибытия в батарею. Отдохнув после обеда, мы с Зацепилиным окончательно привели мою ком­нату в порядок, прибили даже к окну штору для защиты от белых ночей. Под вечер я надел парадную форму и пошел являться командиру батареи и есаулу Самсонову, которые жили поч­ти рядом в 200 шагах от батареи в леску, в до­миках, специально построенных чухонцами, для сдачи им в наем на лето. Как и в первое мое представление юнкером в Павловске, так и теперь меня встретили ласково и доброжела­тельно. Дамы, указывая на устроенную теннисную площадку просили принимать участие в иг­ре, наказав только приобрести специальные туф­ли и ракету. Командир сказал, что завтра же сделает распоряжение о командировании каза­ка на Дон за моей лошадью и предупредил меня относительно моего денщика Зацепилина, что он был в длительной командировке в Петербур­ге и распустился там, поэтому он его дал мне на исправление и чтобы я его подтянул. Но мы с Зацепилиным были друзьями, заботился он обо мне трогательно, был честным и когда через полтора года после окончания срока своей слу­жбы уходил домой, получил от меня 10 рубле­вые часы «П. Вуре» с соответствующей надпи­сью.

Этот подарок всегда получали от нас уходя­щие денщики и вестовые. Кроме того негласно они получали ежемесячно определенную дене­жную награду. Дня через два, казак назначен­ный для привода моего «Вьенуа», снабженный перевозочными документами, кормовыми и фу­ражными деньгами, выехал на Дон. Ему дали возможность побывать несколько дней у себя дома в станице, а потом он должен был по пути в Таганрог заехать в станицу Каменскую и зах­ватить приготовленное моим отцом снаряжение: седло, пахвы, нагрудник, уздечку, недоуздок и попоны, все прекрасно сделанное по заказу в Каменской Военно-Ремесленной Школе. Отец сам хотел ехать с ним и присутствовать при по­грузке в Таганроге. Недели через три мой конь в полном порядке прибыл в лагерь и предстал перед грозной комиссией в лице командира ба­тареи и хорошего знатока лошадей, есаула Самсонова. После детального осмотра и проездки, к моей большой радости, выбор моего отца и мой был вполне одобрен и «Вьенуа», приказом по батарее был зачислен в списки конского состава нашей батареи и на фуражное довольствие, сра­зу же перешел в руки, назначенному мне весто­вому, тому же казаку, который за ним и ездил. Масть лошадей нашей батареи была гнедая, причем в I взводе — светло гнедая, во 2-м — ви­шнево гнедая и в 3-м темно гнедая. Благодаря рубашке моего «Вьенуа», мы с ним всегда воз­главляли 3 взвод. Вестовой сразу же его повел в отведенную ему комнату, в один из отель­ных станков 3 взвода.

Наш лагерь, при скромных средствах, был построен хорошо продуманно, занимая сравни­тельно небольшую площадь. Впереди, фронтом к Кипенскому шоссе, располагался артиллерий­ский парк, в одну линию 6 конных скорострель­ных орудий и им в затылок 6 орудийных перед­ков. На самом левом фланге плаца у шоссе-гри­бок дневального. За орудиями, шагах в 20-ти- три параллельных конюшни с достаточным ко­личеством широких дверей. К наружным сте­нам всех конюшен сделаны просторные, за­крытые пристройки с окнами. Там построены нары для казаков. Затем идут хозяйственные постройки, кухня канцелярия, цейхгауз, коло­дезь и водопойные корыта. Завершается лагерь большим бараком Офицерского Собрания со столовой, кухней и 4 комнатами для офицеров. Вокруг был садик с молодыми, еще не разрос­шимися деревьями.

Мы быстро освоились с нашим новым поло­жением и с той работой, которая была на нас возложена. Наша теоретическая подготовка бы­ла солидной, а кроме того, мы многому могли поучиться еще и у нашего командира, ученого артиллериста, окончившего Михайловскую Ар­тиллерийскую Академию и бывшего на прекрас­ном счету у Великого Князя Сергея Михайлови­ча, который неоднократно посылал его для инс­пекции в артиллерийские бригады и конно-арт. дивизионы, после их перевооружения новыми скорострельными орудиями. Обыкновенно раз” в неделю у нас были и свои офицерские заня­тия под его руководством, на которых он обра­щал главное внимание на правила стрельбы, пристрелку, задачи с угломером для стрельбы с закрытых позиций. Работы было у нас много, почти все отрасли строевого обучения легли на нас: занятия при орудиях, с наводчиками, с уг­ломером и панорамным прицелом, с разведчи­ками, с телефонистами, сигнализация флажка­ми, материальная часть-изучение орудия и т. д. Ко мне попала еще и батарейная школа, обуче­ние неграмотных, но их было немного. Все эти занятия производились в те дни, когда не было боевых практических стрельб нашей батареи, а также и других батарей нашей бригады, т. к. и на них все мы, офицеры, должны были присут­ствовать обязательно. В Петербург ездили ред­ко и то только по необходимости, а время сво­бодное от занятий часто проводили в кругу на­ших семейных офицеров, очень увлекались и с азартом все играли в теннис, а когда темнело, то уже в комнате безобидно играли в карты, в про­цветавшую тогда веселую игру «тетку», распа­совка винта со штрафами для того, кто набирал много взяток, да еще штрафных. Прасковия Петровна Попова не переезжала в лагерь, не было удобного помещения и Федор Иванович разделял наше холостое положение. Наконец прошли и стрельбы, и период конных учений, производившихся на больших аллюрах, для быстрого выезда на открытую позицию, прошла призовая езда по колышкам, прошли курс стре­льбы из револьверов у «Шведовой могилы» в версте от лагеря, которая служила нам предо­хранительным валом, повоевали на маневрах, потом парад у Царского валика и настало время возвращения на зимние квартиры в Павловск. Нам рассказывали о несчастном случае, бывшем незадолго до нашего выхода в батарею, во вре­мя конного ученья. Батарея шла развернутым строем карьером на открытую позицию, повер­нулась налево кругом, снялась с передков, обоз­начила открытие огня, потом по команде взя­лась опять в передки и таким же карьером по­шла с позиции. Тут и произошел этот несчаст­ный случай; казак, надевая хобот орудия на пе­редок впопыхах плохо вдел болт, скрепляющий орудие с передком, на карьере колесо наскочи­ло на камень, болт выскочил, орудие само сня­лось с передка и мгновенно остановилось, за­рывшись сошником в землю. Передок продол­жал скакать дальше, а лошадь казака следовав­шего непосредственно за орудием напоролась на ствол, который продавил ей грудную клетку и убил ее наповал, а казак вылетел из седла, пе­релетел через орудие и благополучно упал на землю. Призовая езда по колышкам производи­лась для поощрения искусства управления ез­довыми шестеркой лошадей, везущих орудие. На состязание выходило одно орудие от каж­дой батареи лагерного сбора. Надо было пройти известное расстояние по намеченной узкой до­рожке, обозначенной с обеих сторон забитыми в землю метровыми колышками. Дорожка бы­ли немного шире орудийной упряжки, бежала с горки на горку, иногда по ровному, вилась и по кругу и по восьмеркам. При оценке принималась во внимание и быстрота хода, и наименьшее чи­сло сбитых колышков. При мне батарея приза не получала, но проходила лихо карьером.

В Павловске я получил квартиру казенную в две комнаты с кухней, со всеми удобствами, но без электричества, которое в то время не было проведено. Больше свободных квартир в распо­ложении батареи не было и мы с подъесаулом Поповым решили, что по приезде Упорникова в батарею мы с ним будем жить вместе. Во пер­вых это было нам приятно, а во вторых, как ока­залось и он, и я имели лишнюю копейку. Он, не имея казенной квартиры, получал квартир­ные деньги, а я периодически получал извест­ную сумму за полагавшиеся, но не использован­ные березовые дрова, главным образом какие-то трехполенные для очага.

Жизнь в гвардии была дорогая. Будучи хо­рунжим, я получал жалованье по чину сотника армии, 75 рублей в месяц, которые почти всегда целиком вычитались главным образом на Соб­рание бригадное и Собрание в Павловске при 5 батарее, а также по мелочам: на библиотеку, на скаковое общество, на подарки уходящим офи­церам и многое другое. Когда приезжал 20 чис­ла каждого месяца в Павловск наш казначей подпоручик Домерщиков с писарем, я распи­сывался в получении жалованья и был доволен, что никогда не приходилось доплачивать и часто какие-то гроши получал. Для своей личной жиз­ни у меня были свои собственные 75 рублей. По­койная наша мама оставила нам, двум сестрам и мне, 180 десятин земли, чернозема, в 5 верстах от ж. дор. станции Миллерово, отец сдавал эту землю в аренду и каждый из нас имел примерно 75 рублей в месяц. Для службы в гвардии эти средства были конечно очень незначительны, но я, боясь долгов больше чем огня, был скром­ным в своих требованиях. Азартные игры, доро­гие излишества или кутежи никогда меня не прельщали, а на скромное и необходимое мне хватало и в этом я себе ни в чем не отказывал. В те редкие периоды, когда моя собственная касса отдыхала, отдыхал и я. Без крайней надо­бности в Петербург не ездил, еще больше уде­лял свое свободное время батарее, проезживал коня, по чудному снегу зимой ходил на лыжах с разведчиками, по вечерам читал.

В средине августа я уехал вместе с Суворо­вым в 28-дневный отпуск неиспользованный на­ми после окончания училища, а когда вернулся встретил уже в Павловске и Упорникова, прие­хавшего из Чугуева, он, как и мы был прико­мандирован к гвардейской батарее по Высочай­шему повелению. Нашу общую квартиру я и не узнал, он успел уже при содействии своего дяди Федора Ивановича Попова, хорошо обставить нашу первую приемную комнату кожаным ди­ваном и двумя такими же креслами, овальным столом с бархатной скатертью и большой насто­льной лампой с накаливающейся керосином сет­кой и красивыми занавесями на окнах. Зато вторая комната, наша общая спальная, выгляде­ла проще. У меня была кровать с сеткой, про­стой гардероб, такой же простой стол и кушет­ка. Позади кровати стоял сундук, сложенная походная кровать и деревянная подставка для седла, которое я не оставлял на конюшне, а ве­стовой всегда после езды приводил его в поря­док, приносил в комнату и укладывал на под­ставку. Примерно то же было и у моего Николая Упорникова, с той только разницей, что некото­рое время спустя, у него на кровати в ногах ле­жал небольшой, белый, шустрый фокс «Пиколли», а у меня маленький породистый, флегма­тичный рыжий щенок пойнтер «Рыжик», с соба­чьей выставки в Михайловском манеже в Пе­тербурге. Его мне подарил и уговорил взять, 4 батареи шт. капитан барон Мейндорф.

По возвращении из отпуска узнал, что на Всю зиму я получил новое назначение вторым помощником начальника Бригадной Учебной Команды, которым был I батареи шт. капитан Александр Николаевич Карцев, а первым помо­щником был назначен 2 батареи поручик Линевич. Сначала я был немного опечален, не хоте­лось отрываться от работы в батарее, но уте­шало и льстило то обстоятельство, что выбор для почетного назначения в нашу «академию», как в шутку называли учебную команду, пал и на меня.

Для меня было очень удачно, что она распо­лагалась у нас в Павловске. Все наши батареи, кроме 3-Варшавской, присылали по 12 конных, лучших, отобранных солдат и казаков, будущих фейерверкеров, а у нас урядников.

В батарее занятия начинались с 8 час. утра, а в учебной команде почти каждый день от 7 до 8 у меня была по расписанию сменная езда в ма­неже моих 12 учебников казаков. Одевался и уходил я тихо, чтобы не будить Упорникова, на кухне быстро выпивал стакан чая и шел в тем­ноте, а езда в манеже происходила при несколь­ких больших ацетиленовых фонарях. Зимой отец прислал мне и второго собственного коня «Зайца», не такого нарядного, как «Вьенуа», но хорошего, улучшенной донской породы, не­большого роста, немного выше 2 с половиною вершков и на него я садился без стремян, взяв­шись обеими руками за переднюю луку, «адъю­тантским прыжком». Насколько «Вьенуа» был ласков и кроток, настолько «Заяц» был строг и с ним надо было обращаться осторожно, мог ударить. Входил я к нему в станок обязательно предварительно окликнувши, он спокойно впус­кал меня, скосив в мою сторону глаза, с удово­льствием съедал два-три куска сахару или ку­сок черного хлеба с солью, в это время я его гла­дил, разбирал гриву, похлопывал по шее, но ког­да собирался уходить, он сердился, прижимал назад уши и задом начинал меня осторожно придавливать к стенке станка. Тут приходил мне на помощь грозный оклик вестового, кото­рого он привык видеть постоянно около себя, он его кормил и «Заяц» послушно выпускал меня, а я за неимением свободного времени лишь из­редка навещал его в конюшне. Мои кони тоже по очереди приводились в манеж и я находил там свободные минутки, чтобы приучать их главным образом к препятствиям. Езда закан­чивалась джигитовкой, после чего смена вы­страивалась в одну шеренгу со мною на правом фланге, все мы становились на седло бросив по­водья и по команде одновременно быстро прыга­ли вперед, слегка коснувшись лба лошади, про­пуская ее голову между ногами. Потом, присев, как полагается после прыжка на мягкий грунт манежа, сразу становились около лошади взяв ее под уздцы. Все это мы проделывали много раз и вот однажды произошел несчастный случай.

Казак Свинцов, немного грузной комплекции, неудачно прыгнул и поломал ногу. Через 20 ми­нут я его сам уже вез на батарейных санях в Царское Село в Военный Госпиталь. Все слава Богу обошлось благополучно и через полтора месяца он уже вернулся заканчивать курс учеб­ной команды. Этот эффектный, немного акроба­тический номер я отставил по совету Николая Матвеевича Самсонова. Он мне сказал, что нес­частный случай всегда может произойти и на барьерах, но эти упражнения предвидены уста­вом и Вы за это не отвечаете, а Ваш прыжок, как будто и не опасный, но не уставной, поэто­му лучше его отставить.

Иногда начальник команды устраивал нам пробеги, объявляя рано утром тревогу; занятия по расписанию отменялись, быстро седлали ло­шадей и переменным аллюром шли по зимним дорожкам, а часто и без дорожек по направле­нию к Ижоре, вероятно верст 15. По пути берем встречающиеся препятствия, плетни, канавы. В Ижоре небольшой привал, Саша Карцев поку­пает всей команде булки и молоко, завтракаем и отправляемся обратно домой к обеду. Не пом­ню хорошо, или в конце марта, или в начале ап­реля, учебная команда заканчивала свои заня­тия, назначалась поверочная комиссия в соста­ве всех командиров батарей под председательст­вом одного из командиров дивизиона. После эк­заменов, команда расформировывалась и все мы возвращались по домам.

Команды 5 и нашей батареи были собствен­но дома, а вот 36 человек 1, 2 и 4 батарей долж­ны были на другой день утром выступить с по­ручиком Линевичем в Петербург, но он просил меня заменить его, воспользовавшись его ло­шадью. Переход 30 верст через Царское Село и Пулково. Выступили в 7 ч. утра, чтобы не торо­пясь прибыть к обеду. Все было благополучно если не считать трех бенефисов, которые в пути устроила мне нервная вороная кобылица Линевича. Ехал я на ней совершенно не затягивая повода, но по какой то причине, вероятно толь­ко ей одной известной, она вдруг, ни с того, ни с сего, становилась на дыбы, да так вертикаль­но, что могла опрокинуться назад. Я быстро сос­какивал, успокаивал ее и садился опять. О та­ких ее фокусах Линевич забыл меня предупре­дить. По прибытии в Петербург я попрощался со своими учениками, которым полгода преподавал разные военные предметы и курс «высшей ма­тематики» до простых и десятичных дробей включительно, пожелал им всем успеха по слу­жбе и быть хорошими фейерверкерами, потом пообедал в бригадном Собрании и поездом вер­нулся в Павловск.

В нашем общем бригадном Собрании в Пе­тербурге мы бывали довольно часто, то по слу­жебным делам, как выборы в суд чести, выборы хозяина Собрания, разрешение хозяйственных и денежных вопросов, связанных с вычетами, проводы уходящих из бригады офицеров, чест­вование и подношение им традиционного подарка – металлического всадника конно-артиллериста с музыкой нашего общего конно-артил. мар­ша или без музыки, в зависимости от числа лет службы в бригаде. Кроме того периодически ус­траивались общие обеды с преждеслужившими. Присутствие всех было обязательно. На этих обедах часто бывал Великий Князь Сергей Ми­хайлович, а Великий Князь Андрей Владимиро­вич всегда, как офицер 5 батареи, изредка ген. Кузьмин-Караваев, ведавший Главным Артил. Управлением, генштаба полк. Доманевский и др., а однажды мы увидели Владыку, Епископа кажется из г. Владимира, бывшего в турецкую войну 77-78 г. офицером одной из наших бата­рей. Во время обеда и долгое время еще и пос­ле него, в соседней комнате играл наш хор тру­бачей под управлением чеха-капельмейстера Плацатки. Хор был хороший, особенно мне нра­вились шесть чудесных фанфар. По окончании обеда, Великие Князья, командир бригады ген. Орановский, сменивший Князя Масальского и с ними, хоть и не в большом чине, но прекрасный бриджист подпоручик 5 батареи Александр Па­влович Саблин, переходили в соседнюю комна­ту играть в бридж, а также и другие старшие офицеры устраивались там за ломберными сто­ликами. В столовой оставались более молодые и совсем молодые, как мы, вокруг обеденного сто­ла, в мгновение ока убранного, освеженного чи­стыми белоснежными скатертями и с выросши­ми на нем по краям и посредине тремя флакона­ми шампанского, хорошего, но очень сухого, марки «Ируа». Каждый флакон окружен ма­нящими к себе бокалами, которые не долго за­ставляли себя ждать, чтобы быть наполненны­ми замороженной играющей влагой. Звуки му­зыки, выпитое вино, непринужденная дружес­кая беседа, все это создавало приятное настрое­ние, объединяющее всех в одну дружную семью. Старшие постепенно переходили и с нами моло­дыми, недавно вышедшими в бригаду, на «ты», принимая тем самым и нас в свою гвардейскую конно-артиллерийскую семью.

В конце апреля заканчивался год нашего прикомандирования, а 23 апреля, в день Св. Ве­ликомученика и Победоносца Георгия мы празд­новали свой батарейный праздник. Как Шеф­ская, а главное вероятно еще и потому, что это была единственная в России гвардейская каза­чья Царева батарея, она удостаивалась, хотя и маленькая строевая часть, самостоятельного приема-парада у Царя в день своего праздника, но ввиду того, что в этот день было Тезоименит­ство Государыни Императрицы Александры Федоровны и приема во дворце не было, наш парад переносился на 17 апреля и мы парадиро­вали вместе со стрелками, Лб. гв. I. Его Величества и Лб. гв. 2 Царскосельским батальонами, праздновавшими в этот день свои батальонные праздники. Эти батальоны квартировали в Цар­ском Селе. Нас обнадеживали и уверяли, что в день парада, после завтрака во дворце, Государь лично переведет нас в гвардию. В последнее время такие случаи бывали неоднократно, мы знали также, что наш командир батареи будет просить Великого Князя Сергея Михайловича в подходящий момент доложить Государю отно­сительно нашего перевода в гвардию, поэтому мы давно уже начали ездить в Петербург в ма­газин Гвардейского Экономического Общества для заказа гвардейского обмундирования, кото­рое в корне менялось от нашего прежнего. Гвар­дейский мундир короткий, темно-зеленого сук­на застегивался посредине на крючках и с алым кантом посредине. Воротник общий для гв. ар­тиллерии, вышитые золотом веточки на черном бархате. На рукавах такое же золотое шитье, обшитое алым кантом треугольником. Шарова­ры не широкие серо-синие без лампас и без на­ружного шва, шов только внутри. И золотые эполеты с чешуей, и золотые погоны с Царскими Вензелями. Лядунка серебряная с андреевской звездой, а на золотой перевязи Царский Вен­зель на фоне черного бархата. На папахе тоже андреевская звезда. Все это уже было у нас за­благовременно приготовлено. Ввиду того, что парад будет в пешем строю, мы усиленно заня­лись маршировкой, а есаул Самсонов с своей хо­зяйственной частью усиленным осмотром и при­гонкой парадного обмундирования. Казак, от­правляясь с Дона на действительную службу, должен был иметь кроме собственного коня, шашки, конского снаряжения и собственное об­мундирование, а казаки, приходящие на уком­плектование нашей гвардейской батареи обмун­дирование получали казенное.

Перед 17 апреля два раза побывали в Цар­ском Селе на репетиции парада. Пройдя пеш­ком 4 версты, расстояние отделявшее нас от Царского Села, к назначенному времени прибы­вали на дворцовую площадку и пристраивались к левому флангу стрелков. Репетировали все до мельчайших деталей: встреча Государя, все пе­хотные команды и что мы по этим командам должны были делать, сноровку для громкого и непрерывного «ура», перестроения после об­хода Государя и наконец церемониальный марш. Если не ошибаюсь, пехота в минуту про­ходит 120 шагов, а стрелки кажется 160, а наши богатыри-батарейцы наверно не больше 100, ид­ти под стрелковый марш мы конечно не могли, поэтому после прохода стрелков их оркестр ме­нял для нас марш, более для нас подходящий. Таким образом на Царский парад мы пришли хорошо подготовленными. На правом фланге батареи пристроилось наше высшее артилле­рийское начальство, Великий Князь Сергей Ми­хайлович и командир бригады ген. Орановский, которым наш командир батареи конечно успел напомнить о нас прикомандированных, в чем мы не сомневались. Парад прошел блестяще, Государь благодарил все проходящие мимо не­го части и стрелки, и мы отвечали дружно: «Ра­ды стараться Ваше Императорское Величест­во!», только каждый по установившейся тради­ции, пехота с ударением на «ство», а мы по ка­валерийски с ударением на «Велич». Когда мы подошли к железным воротам, выходящим на улицу, за которые стрелки уже вышли, коман­дир приказал вахмистру вести батарею домой, а все офицеры были приглашены во дворец на завтрак.

За главным столом с Государем и Государы­ней сидели высшие чины и командиры частей, а все остальные за столиками, расставленными в столовой. Не помню, что я ел и что пил, заме­тил только, что если кто-нибудь выпивал рюм­ку вина или бокал шампанского «Абрау», ему сейчас же этот бокал наполняли снова. Незамет­но положил в карман две конфетки из лежащих перед нами на столе, чтобы передать денщику и вестовому подарок с Царского стола. Для ме­ня все было как в тумане, была лишь только од­на мысль, переведет ли Государь нас сегодня в гвардию, иначе ведь придется ожидать по край­ней мере 4 месяца. После завтрака Государь и Государыня удалились в свои покои, а мы все перешли в большой зал где построились: на правом фланге офицеры первого батальона, по­том второго и батарея на левом фланге, причем мы хорунжие во второй шеренге за своими стар­шими офицерами. Через несколько минут раз­далась команда: «Господа офицеры!» Слева из дверей вошли в зал Государь и Государыня. Она сразу направилась к нам, а Государь прошел мимо нас через весь зал к правому флангу стрелков. Государыня скромно и застенчиво по­дошла к нам, улыбаясь поклонилась и наш ко­мандир к ее удовольствию сразу начал зани­мать ее интересным разговором, главным обра­зом из жизни батареи, она с интересом и внима­тельно слушала и наконец спохватилась, что долго у нас задержалась, торопливо поклони­лась, подала руку, которую полк. Чеботарев почтительно поцеловал и она пошла навстречу Государю к стрелкам. Наконец Государь подо­шел к нам. Задал несколько вопросов команди­ру относительно батареи, на которые он подроб­но и обстоятельно ответил и тут же сразу доло­жил Государю, что в этом году ему было рабо­тать легко, он получил трех молодых помощни­ков трех хорунжих, год прикомандирования их на днях заканчивается. Государь спрашивает, доволен ли он нами и тут командир расхвалил нас больше, чем мы того заслуживали, но это будто бы на Государя не произвело особого впе­чатления, он переводит разговор на другую тему, благодарит за блестящий вид батареи, гово­рит, что скоро увидится с нами в лагере, подает руку командиру, кланяется и уходит. Сердце у меня просто остановилось, Государь забыл о нас, хотя смотрел на нас добрыми, ласковы­ми и смеющимися глазами, когда командир нас расхваливал. Но Государь нас не забыл, пройдя несколько шагов он круто повернул­ся, быстро опять подошел к нам и глядя на нас громко сказал: «А вас поздравляю с пере­водом в мою батарею, но форму наденьте в день своего батарейного праздника!» Мы дружно от­ветили: «Покорно благодарим, Ваше Импера­торское Величество!» Радости нашей не было предела. После производства, это был второй, еще более счастливый для меня день. Все окру­жающие шумно нас поздравляли. По выходе из дворца мы с Упорниковым нашли извозчика и отправились домой. Командир поехал со стар­шим офицером на батарейном экипаже, кото­рый к этому времени приехал за ними и он по­том смеясь нам рассказывал, какую беседу он вел с казаком-кучером. На вопросы казака как прошел парад, хорошо ли прошла батарея, ко­мандир ему подробно ответил и кроме того до­бавил, что Государь лично поздравил наших хорунжих с переводом в гвардию. На это по­следовала реплика казака, который с удовле­творением настоящего гвардейца говорит: «То-то здорово, Ваше Высокоблагородие, значит те­перь не будет у нас больше армяков!» Вот эти бывшие армяки с нетерпением теперь ждали, когда пройдут томительные пять дней до 23 ап­реля.

Время прошло правда быстро, много было работы у каждого из нас по подготовке к празд­нику. Наконец он настал. В 10 ч. утра назначен молебен на плацу, батарея в парадной форме в пешем строю построена буквой П вокруг ана­лоя. Черные короткие мундиры на крючках по­средине и сверху алый кант. Катушки из жел­той тесьмы на воротнике и рукавах. Алый ку­шак и алый револьверный шнур вокруг шеи, спускающийся вниз к желтой кожи кобуре. Алые погоны с Царским вензелем, белая пор­тупея к шашке и белые нитяные перчатки. У всех аккуратно подстриженные бородки, а из под папахи надетой на правую сторону, набе­крень, а впоследствии, когда мы его получили, из под черного барашкового кивера, с белым на левой стороне султаном, алым шлыком, золоты­ми кутасами и четырьмя тонкими золотыми шнурами этишкета, красовались подвитые чу­бы. Общую, незабываемую по красоте картину, дополняли стоявшие на правом фланге старшие офицеры с командиром во главе и мы хорун­жие, теперь уже в такой же блестящей гвар­дейской форме перед своими тремя взводами, которые мы получили по мастям наших лоша­дей. Упорников перед первым, Суворов перед

вторым и я перед третьим взводом. Красавица Царева батарея! Вспоминается всегда нравив­шаяся мне одна малороссийская песня, в кото­рой автор долго воспевает достоинства таинст­венной красавицы и под конец говорит, что тай­ну свою готов он открыть: «Красавица эта род­ная Украина и ей моя песнь и любовь!» Я про­шу у него извинения, воспользуюсь его словами и применю их к моей родной батарее: «Краса­вица эта, моя батарея и ей моя песнь и любовь»!

К молебну подъехали и гости: три команди­ра наших гвардейских казачьих полков с пол­ковыми адъютантами, командир нашей бригады и командиры дивизионов, но они с опозданием, потому что в этот день в Петербурге был празд­ник и нашей I Его Величества батареи, потом на­ши соседи, коман. 5 батареи, коман. Гвардейской Запасной пешей батареи, переформированной в ближайшем будущем в Гвардейский Мортир­ный дивизион полковник фонЭкстен, отбы­вавшие у нас воинскую повинность вольноопре­деляющиеся, как например приват-доцент Иван Иванович Сергеев и др. Окончился молебен, прошла официальная часть, «ура» Державно­му Шефу, «Боже Царя Храни» исполняет при­глашенный нами хор трубачей Лб. гв. казачьего Его Величества полка, т. к. наш бригадный хор трубачей на празднике у I батареи. Бата­рея уходит в казарму, а на плацу начинаются призовые состязания в джигитовке, рубке, ба­рьерах, выдача призов – часы «Павла Буре» и наконец все гости и мы идем в казачью столо­вую, где нас уже ждут казаки за накрытыми столами и приготовленным ведром для чарки водки. Из казачьей столовой все проследовали на завтрак в наше маленькое батарейное Офи­церское Собрание, где гостей ожидал радуш­ный прием со стороны хозяев-именинников. Водка, закуски, вино, первые бокалы шампан­ского, официальные тосты, потом уже неприну­жденная веселая беседа под звуки музыки, осо­бенно, когда на столе к шампанскому присоеди­нились и бутылки прекрасного цымлянского ви­на. На Дону были очень хорошие вина, но не в большом количестве, не в размерах промыш­ленных и которые предназначались главным образом для собственного потребления. Наш есаул Самсонов имел связи на Дону с хороши­ми виноделами и доставал каждый раз к бата­рейному празднику несколько боченков отлич­ного, настоящего цымлянского вина. Оно было очень приятное, вкусное и в то же время дово­льно серьезное. Иногда в Собрании Армии и Флота в Петербурге появлялось объявление о том, что имеется цымлянское вино, но это бы­ло совсем не то. Мы хорунжие сидим на левом фланге в обществе полковых адъютантов и как хозяева стараемся, насколько возможно обере­гая себя, «развеселить» молодых гостей. Тру­бачей, которые ушли обедать и отдохнуть, сменяют наши песенники, которые пели очень хорошо и по голосам. Ими заведывал сотник Мак­симов, знакомый с этим делом, который и сам пел хорошим тенором. Танцевали «казачка» и казаки, и более молодые гости, помогали и хо­зяева. Уже поздно вечером уехали последние гости. Это был мой первый батарейный празд­ник и в будущем, когда я уже не был в батарее, этот день я никогда не забывал и всегда так или иначе отмечал в зависимости от тех условий в каких я сам находился. В дни благополучия и относительного изобилия плодов земных, когда в этот день бывали и гости у меня, всегда мне вспоминались две застольные песни:

«Так выпьем кустиком до дна, бокалы доброго вина, за нашу дружбу,
«За цвет чудный алый с серебром, за старый Лб.-казачий полк, за Государя! «За цвет прекрасно голубой, за Атаманский полк лихой, за Алексея!
«За, родных полей, букет цветов, за Лб-гвардии Сводно казачий полк, за всю Россию!
«За их сподвижницу лихую, за батарею дорогую, Его Величества 6-ю!
«Живи же дружно наш Конвой, своей казачьею семьей на долги годы!»

Другая же песня была общая конно-артиллерийская:

«Собравшись припомним мы дни боевые, как дрались с коварным врагом, «Родной батарее мы создали славу и свято ее сбережем!
«Настали минуты веселья хмельного, где можно забыть обо всем,
«Попросим же мы самого молодого наполнить бокалы вином!
«Ведь молодость наша пройдет безвозвратно, ее не вернуть нам потом,
«Так пусть же сейчас нас ничто не тревожит, мы весело ночь проведем! «Друзьям дорогим этот кубок подносим, ведь право в нем капля вина
«И вас мы покорнейше с нами попросим, тот кубок весь выпить до дна!»

Прошел батарейный праздник, а через не­сколько дней мы уже выходили в Красное Се­ло в лагерь. Там местами в это время по бал­кам лежал еще снег. Помню один год, 9 мая, именины нашего Николая Матвеевича Самсонова, выезжаем утром на стрельбу, а кругом белоснежная пелена от выпавшего за ночь сне­га. Правда, когда в полдень возвращались до­мой, снега уже не было, теплое солнышко его растопило и мы, приведя себя в порядок, про­вели остаток дня до вечера на обеде и ужине у хлебосольного именинника.

Как всегда, в промежутках между стрельбамиг выезжали на конные ученья на военном поле. На небольших аллюрах все у нас шло хо­рошо, все уставные построения производились отчетливо, но на больших аллюрах выходило не совсем гладко. Перед своими взводами мы, три хорунжих, на своих чистокровных лоша­дях: Упорников на «Мазепе», купленном с круга, участвовавший на скачках, у Суворова — «Аккорд», если его вчера хорошо не проез­дили, то сегодня с ним не справиться, у меня мой 4-летний «Вьенуа», еще не совсем выез­женный, к тому же у нас ведь только уздечки. Батарея идет карьером, команда «налево кру­гом» и она сноровисто, плавно и красиво пово­рачивает, а мы втроем еще некоторое время не­семся вперед. «Мазепа» думает, что он на скач­ках и должен прийти первым, «Аккорд» заку­сил удила и вообще ничего не думает, а мне то­же не легко, да еще в такой скачущей компа­нии, уговорить «Вьенуа» повернуть обратно. После ученья командир, улыбаясь, говорит, пока что катайтесь, но если не будете справляться, посажу вас всех на казачьих лошадей. На сле­дующие ученья я уже выезжал на своем «Зай­це», который хорошо слушал повод. С нашими лошадьми не легко нам было и на 6-верстном галопе, который установил Великий Князь Ни­колай Николаевич для гвардейской конницы. Офицеры каждого полка, в порядке вынутого жребия, проходили 6 верст полевым галопом с полевыми препятствиями, компактной массой во главе с командиром полка. Путь шел от Кавелахтских высот, левее Царского валика, где находились Великий Князь, начальство и мно­го публики, мимо Лабораторной Рощи и даль­ше, делая большой круг, возвращались по дру­гую сторону Рощи и валика. По секундомеру отмечался выход первого и последнего всадни­ка в группе, а также и при возвращении. Мой «Вьенуа» хорошо прыгал и я старался только брать барьер в одиночку, подальше от общей массы. Все было хорошо, но когда мы вышли в конце на прямую, то сдержать наших разгоря­чившихся лошадей на уздечке было не легко. Мы втроем шли в первом ряду на хвосту лоша­ди командира бригады генерала Орановского, который, чувствуя, что мы наседаем на него, по­ворачивался то направо, то налево, грозил ку­лаком, обещая посадить под арест, если обгоним. Все обошлось благополучно, а наши вестовые были в восторге, что мы пришли первыми, не зная, какой опасности мы подвергались. Глядя на наших лошадей, я всегда вспоминал о том, какого невысокого мнения почему то был Вели­кий Князь Сергей Михайлович о строевых ло­шадях казачьих офицеров. Как то в лагере, ле­том 1907 г. Суворов и я, прикомандированные к донской батарее и фон-Энден к 5-й, были по при­казанию Великого Князя Сергея Михайловича вызваны в Петербург в Главное Артиллерий­ское Управление. Причину вызова мы не знали, но как потом оказалось, Великий Князь хо­тел просто познакомиться и посмотреть на трех молодых офицеров, вышедших весной этого го­да в гвардейскую конную артиллерию. Великий Князь ласково с нами поздоровался, спраши­вал, кто какого училища, задавал другие вопро­сы и под конец спрашивает приобрели ли мы собственных лошадей. Не помню, что ответил Энден, а мы докладываем, что из двух собствен­ных лошадей, которые мы должны иметь, по одной у нас уже есть. И тут Великий Князь махнув в нашу сторону рукой с улыбкой гово­рит: «Ну да вам то легко, ведь вам важно толь­ко иметь 4 ноги, да хвост!» Такое мнение мне казалось несправедливым и я с почтительной улыбкой ответил: «Так точно, Ваше Импера­торское Высочество, ведь у лошади же самое главное, это 4 ноги». Великий Князь рассмеял­ся, но ничего не сказал, попрощался и с миром нас отпустил.

Лагерь в этом году мало чем отличался от предыдущих, но все таки в каждом году быва­ли какие-нибудь сюрпризы-развлечения, как например перетяжка на канатах. Каждая рота, эскадрон, батарея, отбирала, не помню, 15 или 20 человек наиболее сильных людей, которые поочередно перетягивались в своем полку. Рота победительница в полку перетягивалась потом с ротой победительницей другого полка в брига­де, потом в дивизии. Наконец, в результате этих перетяжек оказались пять кандидатов на окон­чательное призовое состязание, которое было обставлено очень торжественно в Красном Се­ле в присутствии Великого Князя Николая Ни­колаевича и многочисленной публики. Этими кандидатами были команды от Преображенцев, Семеновцев, 145 пех. Новочеркасского полка, не помню, какого гвардейского кавалерийского пол­ка и от нашей батареи. Тянули жребий, кому с кем перетягиваться. Казаков сначала измотали маленькие коренастые новочеркассцы с каким-то бывшим профессионалом-борцом впереди. Потом, после небольшого отдыха, казаки уже с трудом перетянули кавалеристов и на финише, совсем свежие, перетягивавшиеся только один раз Преображенцы перетянули казаков. После окончания состязаний, сели мы на коней и я по­вел нашу команду домой. Где же, Ваше Высоко­благородие, справедливость, жаловались мне казаки по пути домой, мы тянулись три раза, Преображенцы два раза. Я утешал их, как мог. Соглашался с ними, что распорядители и орга­низаторы сделали большую ошибку выпустив­ши нечетное число кандидатов, вместо четырех, пять, но указывал и на то, что нам не повезло, неудачный жребий, который вытянули мы, мог достаться и другим.

Во время маневров мы как то оказались с Лб-казаками. Целый день куда то шли, имея в виду на другой день в обратном направлении храбро наступать на противника. Заночевали бивуаком где-то в леску. Когда все устроились, Лб-казаки позвали нас ужинать к себе в палат­ку-Собрание. Выпили водочки, закусили, а за ужином кто то поставил флакон шампанского, потом появился другой, третий и совершенно неожиданно загуляли накануне завтрашнего боя. Разошлись поздно. Погода хмурилась и но­чью пошел дождь. Легли мы спать в маленьких палаточках и не успели отдохнуть, как рано утром будит нас кавалерийский сигнал: «Всад­ники други в поход собирайтесь, радостный звук вас ко славе зовет, с бодрым духом храбро сражайтесь, за Царя, Родину славно и смерть принять…». Для нас звук был не особенно ра­достный, вставать не хотелось, но по этому сиг­налу уже седлают лошадей, надо торопиться, а как там на дворе? спрашиваем влезавшего в па­латку казака. «Матросит, Ваше Высокоблаго­родие», отвечает он. Через 15 минут мы уже идем навстречу врагу, не обращая внимания, что «матросит».

В начале августа мы вернулись из лагеря в Павловск и я уехал в 28-дневный отпуск к от­цу в г. Щучин Ломжинской губернии, где он командовал 4 Донским казачьим графа Плато­ва полком.

Не прошло и трех недель после возвращения из отпуска, как я опять отправился в путешест­вие и притом для меня интересное. В моем по­служном списке значится: «Командирован для препровождения сменной команды казаков в г. Новочеркасск… окт. 1. 1908 г. Возвратился из этой командировки… окт. 16 … 1908 г.» 1 октя­бря прибыла в Павловск с Дона сменная коман­да молодых казаков, которую привел офицер Донской Артиллерии и он должен был погру­зить в этот же день, в тот же самый железно­дорожный состав и наших, отслуживших свой срок службы казаков и сопровождать их в Но­вочеркасск. Проехавшему 6 дней в воинском по­езде офицеру необходимо было немного отдох­нуть, а потом, конечно, хотелось воспользовать­ся таким удобным случаем, чтобы хоть недель­ку побыть в Петербурге, а нашему офицеру ин­тересно было использовать такой случай, что­бы побывать на Дону, поэтому установился из­давна такой порядок, тот по прибытии заболе­вал подавши рапорт о болезни, а наш вел свою команду на Дон. Этот день был полон суматохи и волнений, прием и устройство молодых, про­щание и проводы уходящих. К вечеру мой эше­лон погрузился и под громкое «ура» и «до­мой!» тронулся в путь. На вокзале, делая вид, что ничего не вижу, наблюдал сценки трога­тельного прощания, грустные лица и слезы Па­вловских обитательниц, по-видимому из тех, ко­торые бывали и танцевали на казачьих елках в батарее. Наш состав был небольшой, вагон 2-го класса, вагон 3-го и несколько товарных с лоша­дьми и багажом. Заняв одно маленькое купе 2-го класса, остальной вагон предоставил казакам, условившись, что будут снимать сапоги, укла­дываясь спать, чтобы не портить обивку дива­нов. Ехали без приключений, если не считать случай с казаком Егором Поповым, который на какой то долгой стоянке, кажется на станции Любань, загулял в буфете 3-го класса, перехва­тил лишнее, не слышал сигнала «сбор», который трубач несколько раз проиграл на платформе, а может быть не в состоянии уже был дойти до вагона, во всяком случае отстал, что было заме­чено уже в пути. Отчасти это была и моя вина, я знал эту слабость Попова и просто забыл установить за ним наблюдение. Пришлось .теле­графировать коменданту станции и просить, чтобы он помог ему нас нагнать пассажирски­ми поездами. На другой день он уже был на сво­ем месте. Казаки мне потом рассказывали, что Попов якобы выпил около 10 пятикопеечных рюмок водки, последнюю хозяин буфета налил ему от себя бесплатно, как же тут ему было не опоздать к поезду. Помню случай с этим Егором Поповым летом в лагере. Батарея в 2 часа по­сле обеда выступила на сборный пункт для на­значенного ночного маневра, но, прибыв туда, узнаем, что маневр по каким-то причинам отме­няется и мы совершенно неожиданно для остав­шихся, среди которых был и Егор Попов, к 5 часам вечера возвращаемся домой. Сняли пыль­ное обмундирование, хорошо помылись и с удо­вольствием растянулись на своих походных кроватях в ожидании ужина. Не знаю почему, командир, обойдя после возвращения располо­жение батареи, приказал позвать к себе казака Егора Попова, вероятно, зная его, хотел про­верить, не напился ли он, воспользовавшись от­сутствием батареи. Долго его искали и наконец нашли на чердаке нашего офицерского барака Собрания, вдребезги пьяного, как раз над ком­наткой хорунжего Николая Упорникова. Пол­ковник Чеботарев очень рассердился и, чтобы убрать оттуда Попова и отправить в околодок на вытрезвление, хотел сначала привести его хо­тя немного в чувство, приказал постепенно вы­лить ему на голову полведра холодной воды. Вот тут и произошло совершенно неожиданное обстоятельство. Попов очнулся и немного про­трезвел, но вся вода, которая его освежала, че­рез щели между досками, служившими одно­временно полом для чердака и потолком для на­ших келий, с головы и до ног освежила и моего Николая Упорникова, отдыхавшего на кроват­ке. Моя комнатка была рядом, слышу у него шум, грохот и ругань. Выражали ему потом со­болезнование и долго смеялись.

На всех долгих стоянках я охотно исполнял просьбу казаков и вместе с ними ходил упра­шивать ж-дорожное начальство нас не задер­живать и возможно скорей отправлять. Нако­нец, кажется на 6-ой день, в 3 ч. дня подошли к разгрузочной платформе станции Новочеркасск. Никто нас не встретил несмотря на то, что с пути я посылал телеграммы в Управление Дон­ской Артиллерии о месте нашего нахождения, а при приближении к Новочеркасску довольно точно указал час нашего прибытия. Приказав казакам никуда не расходиться, в парадной форме я отправился на извозчике в Управление на Александровскую улицу. По крутой горе ша­гом поднимаемся от вокзала в город. Прошло много времени пока я доехал до Управления и там узнал, что назначенный для приема смен­ной команды полковник Дувакин только что уехал на вокзал. Полетел и я обратно с горы на том же извозчике. Команда была выстроена и полк. Дувакин ожидал моего возвращения. По­сле моего рапорта он поздоровался с казаками, поговорил с ними минут 15, предварительно сде­лав опрос претензий, задавал почему то вопро­сы из уставов и наконец сказал, что они сво­бодны и могут разъезжаться по станицам. Не успел он сделать и несколько шагов, как ка­заки поставили меня перед полковником Дувакиным в неловкое положение, они схватили ме­ня и довольно долго качали, пока я не взмолил­ся. Выдал заготовленные проездные документы кому надо было еще ехать по железной дороге, переговорил с начальником станции об их даль­нейшей отправке, расцеловался со всеми и от­правился в город, где и остановился в первой же по пути гостинице на углу Московской ули­цы и Платовского проспекта, кажется «Цен­тральной». Оставив вещи, сразу же, как был в парадной форме, поехал в Донской Мариинский Институт повидать свою младшую сестру Ле­лю, которая была уже во 2-м классе. Время для приема было неурочное, около 6 ч. вечера, но я надеялся на протекцию милейшего Андрея Бо­рисовича, долголетнего институтского швейца­ра, который знал меня кадетом в течение 7 лет, не пропустившим ни одного воскресного при­ема. Сначала я навещал старшую сестру, потом младшую. Я не ошибся, Андрей Борисович встретил меня трогательно и сердечно, сейчас же доложил кому надо по начальству и мне разрешили повидать сестру на четверть часа и, конечно, не в главном приемном зале, а тут же внизу в коридоре. Конечно, уходя из Институ­та, я соответствующе поблагодарил Андрея Бо­рисовича. Сестра была страшно взволнована и обрадована, т. к. мой приезд был для нее совер­шенно неожиданным, предупредить ее я не ус­пел. Мое посещение произвело настоящую сен­сацию и много институток пробежали за эти 15 минут по коридору, вероятно без особой надоб­ности. В гостинице я провел только одну ночь, вернее часть ночи. Спать не пришлось, атако­вали клопы, такого количества я никогда не видел. Когда зажег свет, то подушка была про­сто черная. Пришлось рано утром совершать вынужденную прогулку по Платовскому прос­пекту, а потом отправиться к своему большому другу, донскому артиллеристу сотнику Василию Васильевичу Попову, который в это время был на льготе и жил на Комитетской улице со сво­ей мамой — вдовой и тремя сестрами гимна­зистками, а младший брат Николай, одного со мной выпуска, был в Проскурове в батарее. Ва­ся Попов сразу же перетащил меня к себе в свою комнату. Особенно мне понравился ответ служащего в гостинице, когда, уплачивая за ночной «отдых», я указал ему на неимоверное количество клопов, он за них заступился и ска­зал: «ежели Вам, господин офицер, в нашей го­стинице не нравится, переходите в другую».

Пришлось еще раз надевать парадную фор­му, к удовольствию Васиных сестер гимназис­ток. Дело в том, что одним из адъютантов Вой­скового Наказного Атамана был полковник Ле­онид, кажется Васильевич, Богаевский, числив­шийся по гвардии и состоящий в списках нашей батареи, и мой командир наказал мне явиться и представиться ему, как одному из стар­ших офицеров батареи. Через два дня я уже покидал Новочеркасск. В день отъезда на скорую руку пообедал в Офицерском Собра­нии на Московской улице. Маленький запотев­ший графинчик на 3-4 рюмки водки, чудные наши донские помидоры, еще более чудный борщ с кусочком вареного мяса и не помню, ка­кое жаркое, кажется любимая котлета, и счет подан на 50 копеек. Правда, в то время в про­винции у нас это была уже известная сумма. В Каменской станице на нашу, не особенно боль­шую семью редко выдавалось на базар больше 50 копеек и продуктов хватало на целый день. Направляясь в Институт попрощаться с се­строй, зашел в известную на Московской улице кондитерскую Присягиной купить коробку конфект. Большого роста и очень полная хозяйка спрашивает: «А чей же ты будешь?» Я ей по­дробно докладываю свою родословную. «А! Сын Эраста Алексеевича! Как же, знаю его!» Она знала на Дону кажется всех. В Каменской станице тоже была очень хорошая кондитер­ская Глазковой и она была тоже совершенной копией Присягиной, только, пожалуй, еще круп­нее и полнее и также знала решительно всех. По пути в Павловск я не мог не заехать в станицу Каменскую, близкую моему сердцу, по воспоми­наниям юности.

Генерального штаба полковник Шляхтин

(Продолжение следует)

Добавить отзыв