Статьи из парижского журнала "Военная Быль" (1952-1974). Издавался Обще-Кадетским Объединением под редакцией А.А. Геринга
Wednesday May 18th 2022

Номера журнала

Макаров на корвете «Витязь» (1886-88 гг.). – Н. Иениш



Макаров не мог спокойно ждать вооружения и испыта­ний «Витязя», тем более, что все затянулось вследствии аварии, полученной «Витя­зем» при спуске с эллинга, ко­гда русло Невы оказалось не­достаточно глубоко очищен­ным и корабль свернул себе руль с повреждением ахтер-пштевня, киля и дейдвуда.  Пришлось, впервые в анналах ко­раблестроения, подвести специально спроэктированный талантливым главным кор. инжене­ром-самоучкой завода кессон, в котором и была произведена вся работа, занявшая много вре­мени. (Кессон подобный тем, что применяли за­тем при подводных повреждениях судов в Порт-Артуре).

За невозможностью, в то время, вмешиваться в дело инженеров, Макаров обратил внимание на маленькую деталь: снабжение судна паро­выми катерами (изготовляемыми шлюпочной мастерской в Кронштадте). Оба должны были нести метательные мины. Он сам спроэктировал*) катер с совершенно необычныим по тому времени обводами. Построен был только один катер № 1 ; катер № 2 был обычный, огуречного образца, но с измененным рулем (кредита на два катера не хватило). Названы они были «Меч» и «Щит». «Меч» давал более 17 узлов. На большом ходу корма глубоко оседала, нос вы­скакивал из воды и за кормой поднималась го­ра волны, бежавшей почти паралельно курсу и расходившейся очень далеко. Он поворачивал­ся на месте, т. е. заносило корму, а центр вра­щения был впереди катера. В иностранных пор­тах катер производил сенсацию: на судах, на которые Макаров отправлялся с визитами, не успевали вызвать караул, как «Меч» оказывал­ся уже у трапа. На извинение командиров, Ма­каров с улыбкой отвечал: «Ce nest la faute de personne; mi-même, je ne puis mhabituer à cet instrument, — il me fuit sus les pieds.

Я сам испытывал, когда удавалось забрать­ся на «Меч» и приткнуться в углу у машины, это странное ощущение корпуса катера, уходя­щего из-под ног, что иногда, при резком забира­нии хода, валило меня с ног, несмотря на мой ничтожный калибр.

«Меч», когда бывал вооружен своим мин­ным аппаратом и на полному ходу, представлял, спереди, необычайно угрожающий вид. Руль его был какой-то сложный, двойной: задняя часть — паралеллограмм, узкий и глубокий; пе­редняя — вроде небольшого овального полу­диска, под которой подходил винт на длинном вале, большим углом наклоненном к горизон­тали. Механизма руля не помню, но штурвала не было.

Очень торжественно проходили на «Витязе» воскресные и праздничные дни, если погода не была штормовая. Макаров всегда лично читал Морской Устав, весьма декоративно располо­жившись спиной к полу-юту перед световым люком кают-компании, обычно — в виц-мундире, при белых брюках, с обнаженной блестя­щей лысиной над высоким, могучим лбом, с широкой расчесанной на две стороны русой боро­дой, переливающимися матовым светом аксель­бантами флигель-адъютанта и массивными се­ребряными вензелями Александра ІІ-го на фо­не золотых эполет с шитым «К» (1-ый Вел. Кн. Константина Николаевича экипаж). Георгиев­ский крест на красиво прикрепленной ленточ­ке, прочие боевые ордена и золотая сабля до­полняли одеяние.

Читал он громко, медленно, внятно. Коман­да благоговейно слушала, фуражки «на молит­ву». В первых рядах были те, кого касались чи­таемые статьи Устава. Боцман держался спра­ва за ними. Я очень любил эту картину. Никог­да позже я не видел столь торжественного чте­ния Устава. Корвет на просторе океана, часто под палящими лучами тропического солнца, и эта фигура Макарова, как бы воплощающего Благожелательную Власть и несущая затерян­ной в бесконечности, оторванной от родины, кучке моряков разумение того, своего рода, евангелия, которым он сам вдохновлялся.

*) Возможно, что ему помогал известный тогда кор. инженер И. П. Алымов, инспектор классов Техниче­ского (тогда) Училища в Кронштадте, ибо я видел по­том, через три года, у него над кроватью профильную модель примерно того же типа кормы миноноски, им спроектированной и построенной. На маленькой се­ребряной дощечке внизу рамы была выгравирована надпись: «Касатка», миноноска наибольшей подъ­емной силы. Не знаю, что подразумевалось под этим выражением.

Праздничный обход фронта офицеров и ко­манды, если условия погоды позволяли, тоже производился очень торжественно. Иногда Ма­каров обращался к команде с речью. Содержа­ние этих речей я, конечно, не помню, да и не всегда-то понимал, развлекаемый, по моей на­туре, внешними проявлениями окружающего мира: необычным освещением, оригинальными движениями теней, облаков, моря, парусов либо валившего из труб дыма и т. п.

При воскресном осмотре «Витязя» Макаров обращался всегда более внимания на внутрен­ние части судна, оставался почему-то особенно долго в котельном и машинном отделениях, проникая всегда в самую глубь коридора гребно­го вала, и спускался куда-то в недра трюмов, в пороховые и снарядные погреба, в канатный ящик, подробно инспектировал помещение ко­манды, трюмы под ним.

В воскресные и праздничные дни, традици­онно приглашаемый на обед в кают-компанию, он бывал очень прост и оживлен, рассказывал интересные истории из морской жизни или старинных экспедиций, крайне редко, и то только отвечая на прямые вопросы, упоминал эпизоды из своих крейсерств в Русско-Турецкую войну или во время Ахал-Текинской экспеди­ции со Скобелевым. Замечательно, что он, при повествовании о взрывах турецких судов, вы­двигал на первый план роль своих офицеров, оставляя совершенно в тени свою собственную личность, так что я, еще мальчишкой, удер­жал в памяти разные детали, относящиеся к деятельности этих офицеров, с одним из кото­рых, Щешинским, бывшим на 6 лет по выпуску старше моего отца, мне довелось встретиться потом, когда он был в чине капитана 2 ранга старшим офицером на «Русалке» и который был очень удивлен, что я так хорошо знал его похождения. Это был очень скромный человек, и отцу удавалось только с большим трудом из­влекать из него, во время их совместных прогу­лок вечером по палубе, разные интересовавшие его детали (Только два раза я видел его на Бо­гослужении при всех орденах: георгиевский крест, золотая сабля, Владимир и Анна с меча­ми и бантом, Станислав 2 ст. с мечами; он но­сил, обычно, только георгиевскую ленточку в петлице).

При стрельбе, которая производилась редко и которой я не любил из-за грохота орудий и последующей, на мой взгляд, слишком грубой мойки и приборки судна, он с неослабным вни­манием следил за падением снарядов, выпол­няя, как тогда казалось, все фантазии моего от­ца по маневрированию «Витязя». (Отец стоял при этом неизменно рядом с ним на мостике).

Никогда я не слышал Макарова возвышаю­щим голос для изъявления нетерпения или не­удовольствия. Он всегда был ровен, невозмутим, крайне внимателен. Его серьезные, но доб­рые глаза останавливались обыкновенно на ли­це того, к кому он обращался или кто ему что-нибудь докладывал, и было совершенно ясно, что этот пристальный взгляд не стеснял, а поощрял, под ним люди раскрывались.

Макаров редко появлялся наверху на пере­ходе, еще реже — на якоре, вне авралов или некоторых учений. Обычно, — только тогда, когда производили подъем грунта или воды с образцами интересного населения океана. Тут я проскальзывал к парусному ведру или баку и купал свои руки в их содержимом, зачастую получая ожоги или электрические разряды неведомых мне обитателей глубин. Один раз, вблизи Сандвичевых островов, получил такой разряд, что несколько дней доктор что-то кол­довал надо мной, а у меня болел живот.

Этот доктор большую часть времени посвя­щал экспериментам с флорой и фауной моря, исследованию воды, нанесению на стеклянные пластинки образчиков грунта или объектов ми­кроскопического исследования, составлением гербариума. Особое помещение было оборудовано для его работ. Одна стена была сплошь за­стеклена. За стеклом висели морские звезды, какие-то рыбы, в банках купались медузы. Отец тоже принимал участье в этом деле. Он еще раньше, 1871-1872 гг. на «Светлане», пла­вая с Великим Князем Алексеем Александро­вичем, производил подобную работу и привез из этого плавания очень интересную коллек­цию, принесенную потом в дар Кронштадтско­му Реальному Училищу (Морское Училище от­казалось за отсутствием необходимого помеще­ния и кредита на хранителя).

Совершенно изгладилось из памяти имя офицера, занимавшегося на судне фотографи­ей, хотя хорошо помню его облик. Он произво­дил великолепные снимки своим большим ап­паратом с двойным растяжением меха и слож­ной системой ног. Помню хорошо, какую он со своими помощниками-матросами выполнял эк­вилибристику в рангоуте, на марсе, салинге или бушприте на ходу судна под парусами, иногда при значительном волнении и размахах судна. Макаров с большим интересом относил­ся к этой работе на ходу и лично тогда управ­лял кораблем, то на переднем мостике, то на полу-юте, обмениваясь с фотографом сигнала­ми рукой или голосом в мегафон. Интересно, между прочим, что во всей коллекции фотографий, оставшейся в нашей семье, сам Макаров фигурирует не больше трех раз; из них один — во время чтения Устава, а остальные разы со­вершенно затерянным среди толпы дам перед уходом «Витязя» из Кронштадта, и толпы офи­церов и матросов в другом случае (нужно еще знать, что он там находится). Это заставляет думать, что он лично был чужд рекламы. Была работа «Витязя» в Тихом Океане и это было важно.

Но все эти появления Макарова были редки. Он сидел обыкновенно в каюте над какими-то картами или книгами, что-то мерил циркулем, что-то чертил и писал, а я часто наблюдал свер­ху, притаившись, сидя на палубе у полуоткры­того светового люка на полу-юте.

На берег я съезжал всегда в сопровождении отца, а он редко сопутствовал Макарову. Толь­ко в Магеллановом проливе они провели много времени на берегу, оба копаясь в песке, собирая какие-то, странного вида, искривленные, твер­дые, как железо, слегка ветвистые обломки, да кости рыб с большими головами, щитики чере­пах, и наполняя маленькие склянки черным и белым жемчугом, в обилии покрывавшим берег континента, а на южном берегу пролива, под самыми скалами Огненной Земли, подбирая странного вида и цвета куски твердого моха. В проливе было холодно, хотя солнце хорошо све­тило: кверху, сколько глаз хватал, взвивались искривленные, полуголые, фантастических форм деревья. Макаров пристально разгляды­вал их в бинокль, а отец быстро зарисовывал в альбом. Потом, утром произвели какой-то про­мер поперек широкой части пролива зигзагами и самым малым ходом под парами; впереди шли катер-огурец и шестерка. Макаров с боль­шим вниманием рассматривал образчики при­носимого лотом грунта, а затем «Витязь» пошел под парами на запад. Дальше стало сильно по­качивать с несколько дней не ставили парусов.

Старший офицер, капитан 2 ранга Вирениус, был превосходным хозяином судна и крайне редко тревожил Макарова, который оставался всегда истинным командиром корабля в отдель­ном плавании того времени.

Н. Иениш

От Редакции: автор этого очерка кап. 1 р. Н. В. Иениш, 6-8 летним мальчиком плавал на «Витязе» со своим отцом, морским офицером су­дового состава «Витязя».

Добавить отзыв