Статьи из парижского журнала "Военная Быль" (1952-1974). Издавался Обще-Кадетским Объединением под редакцией А.А. Геринга
Sunday September 25th 2022

Номера журнала

Мое производство в офицеры. – А. А. Скрябин



6-го Августа (ст. ст.) 1912 года, в числе 62-х моих товарищей по выпуску из Тверского Ка­валерийского Училища, я был произведен в офицеры. На всю жизнь запечатлелся в моей памяти этот последний дорогой день школы мо­ей юности, выведший меня на самостоятельную дорогу жизни. До сих пор, после полувекового периода зигзагообразно прожитых благополучий, радостей, вперемежку с горем и нуждой, ничто не может вытеснить из моего сердца го­ды, проведенные в родном училище.

В этот знаменательный день, как каждое ле­то, мы стояли лагерем под Москвой. Лагерь был прекрасно расположен на дальнем конце края огромного Ходынского поля, рядом с известной подмосковной дачной местностью «Серебряный бор». Сейчас же за «передней линейкой», выхо­дившей на Ходынку, стояло четыре больших деревянных барака и в каждом из них разме­щалось по взводу, человек по 30-35 юнкеров. Между вторым и третьим бараками находилось караульное помещение, под навесом которого стоял Штандарт и денежный ящик, охраняв­шиеся часовыми. Глубже в лес раскинуты бы­ли всевозможные деревянные постройки и бли­жайшая к баракам, с огромным деревянным на­весом, являлась нашей столовой. Правее нее стояла дача с комнатой дежурного офицера и там же была канцелярия училища, за которой, немного на отлете вправо, было несколько не­больших дач для командного состава офицеров эскадрона. Влево же от столовой были кухня, околодок, карцера, цейхгауз, бараки для воль­нонаемной прислуги, обслуживавшей юнкеров, и для солдат-уборщиков лошадей. Сзади же, в самой глубине леса, помещались открытые на­весы-конюшни для лошадей эскадрона.

После разборки вакансий и по окончании больших маневров, бывшие «звери», юнкера младшего курса, очень торжественно были про­изведены в «корнеты». С этого момента они вос­принимали от нас охрану и соблюдение тради­ций с обязательством преподать их новому со­ставу младшего курса, молодежь которого, бу­дущее «зверье», должна была прибыть в учи­лище в начале сентября. Гордые достоинством заменить нас, уходивших, с наказом оберегать и дальше доброе имя родного училища, все они разъехались в отпуск на летние каникулы при­близительно за неделю до нашего производства. С этого момента можно было считать, что лагер­ный сбор окончен. Дни потянулись нудно, томи­тельно-скучно и долго и, вообще, чувствовалась какая-то пустота и неопределенность. Един­ственным для нас развлечением и удовольствием, помимо хождения в караул, несения наря­дов на дежурство и дневальство, были ежеднев­ные проездки застоявшихся коней и непрерыв­ные пригонки и примерки толпившихся в бара­ках портных, сапожников и поставщиков буду­щего офицерского обмундирования и вещей. Последнее лично меня не касалось, так как, бу­дучи принят Л. Гв. в Конно-Гренадерский полк, участия в разборе вакансий я не принимал, по­чему и мог еще с весны заказать все обмунди­рование у знаменитого Петербургского портно­го Норденштремма, у которого, между прочим; одевался и Сам Государь, как и большинство офицеров моего полка. Во всяком случае, все это, у всех, к началу Августа было готово, уло­жено в чемоданы и заполнено всяким добром, необходимым на первое время каждому моло­дому офицеру.

В день 6-го Августа разбудили нас по-празд­ничному, когда в 8 час. утра дежурный трубач Ященко проиграл ненавистную нам «повестку». Не любили мы ее потому, что под ее звуки в те­чение двух лет приходилось вылезать из-под одеял зимою в 6 час. утра, а в лагерях — в 5. Но на этот раз «последняя повестка» была нам да­же приятной, ибо каждый проснувшийся уже представлял наступающий день радостным для себя, полным чрезвычайных событий. В созна­нии каждого рисовалось, что через несколько часов наступит долгожданный момент, венча­ющий наше будущее счастье и розовые надеж­ды о новой самостоятельной жизни. Все пред­ставлялось как-то просто и ясно, ничто ни в чем не вызывало сомнений, ибо другого пути мы не видели, кроме давно выбранной военной карьеры. Оказалось же, что мы неожиданно помчались навстречу буре, той медленно при­ближавшейся огромной черной туче, которая нас стала постепенно обволакивать и, наконец, навсегда закрыла от нас то яркое солнце с ра­достью и счастьем, тот ныне попранный идеал, к которому мы так стремились и который так неожиданно потеряли не по своей вине.

Проснулись весело, начались обычные шут­ки, стали балагурить, нашелся какой-то, преж­девременно напустивший на себя «серьезность». Между прочим, вспоминается кое-что, кажу­щееся теперь смешным, — в это утро большин­ство почему-то совершало свой туалет с такой тщательностью, что можно было подумать, ни­кто из них дней десять не подходил к умываль­нику. Одев новое белье, для многих оказавшее­ся первым приданым из родительского дома, стали возиться, помогая друг другу в искусстве застегивать запонки, ибо до сего момента мы никогда манжет не носили. Облачившись зара­нее в офицерские бриджи и галифе с цветными выпусками своих будущих полков, в офицер­ские сапоги с «Савельевскими» шпорами, все в последний раз одели юнкерские гимнастерки и безкозырки. Быстро прошли утренняя молитва, чай с французской булкой и куском холодного вареного мяса, как называли такой бутерброд — «с мертвецом», и скоро подошел очень вяло прошедший завтрак, во время которого на этот раз не было обычных шума и смеха, а скорее на лицах можно было уловить признаки вполне понятного внутреннего волнения, которое каж­дый старался скрыть друг перед другом. Да это было и понятно, так как все подсознательно от­считывали те нудно тянувшиеся минуты до той еще неизвестной «последней», после которой будет перейден рубикон зарождавшейся новой личной жизни каждого из нас.

После завтрака добрая половина юнкеров ра­зошлась по баракам, другая же задержалась в столовой, заполняя нескончаемое ожидание охлаждением своего физического состояния от стоявшего знойного дня мороженым, которое то и дело подносил то одному, то другому наш ста­рый, постоянный «Чемберлен».

Припоминаются мне очень ясно и живо по­следние минуты нашего юнкерского бытия. Си­дя вместе с моими лучшими друзьями — Бори­сом Литвиновым-Малороссийцем, «Ваничкой» Ивановым-Литовцем (хотя его имя было тоже Борис), Котом Соколовым-Сумцом, Шурой Верховским-Александрийцем, Саркисом Мелик-Агамаловым-Северцом, Колей Ярышевым-Черниговцем и Алешей Кореневым-Нарвцем, мы все удивлялись, что было уже пол-второго дня, а телеграммы о производстве все еще не было. Все знали отлично, что в Красном Селе Госу­дарь уже давно поздравил всех юнкеров, по­этому недоумевали, почему Высочайшая теле­грамма так долго может идти. В это время, на его несчастье, попался мимо проходивший мой служитель Соска. Над его фамилией мы иногда подшучивали, но он за это никогда не обижал­ся и был отличным и преданнейшим нам слу­гою.. Проходя мимо, я ему кричу:

— Соска! А китель мой приготовил?…, а он останавливается и ехидно отвечает:

— Се равно, китель Вам сичас не надобен, Ва­ше Благородие! Не зря ево моль-та покушала!.. Не даром вон на передней линейке цыганка на­гадала, шо производство откладается до осени!..

— Ах ты, шельма! — крикнул Алеша Коре­нев… Бить его!., и мы несколько человек, выско чив из-за стола, бросились за улепетывавшим во все лопатки Соской. Нагнав, устроили ему «куча-мала» и слегка помяв, отпустили с ми­ром.

Только мы вернулись на свои места, как ви­дим, что из всех бараков со всех ног бегут к сто-

Фото Штандарт лейб-гв. Конно-Гренадерского полка.

ловой юнкера и кричат: «Телеграмма!… Лихач!… Производство!… Почтальон!…»

В одно мгновенье под навесом столовой все собираются и строятся, а, услыша эти крики ра­дости, из дежурной комнаты выходит весь наш командный состав во главе с Начальником Учи­лища, генералом Майделем. Тут — командир эскадрона полковник Кучин, ротмистра Крыгин, Антонов, Султан-Гирей, Стронский, штабс-ротмистра Форсель, Лаудон, братья Лебедевы, Извеков и поручик Сверчков. Только Началь­ник Училища успел поздороваться с нами, как все невольно повернулись в сторону, откуда до­носился все приближавшийся крик «ура!» На­конец, видим, как полным ходом в расположе­ние лагеря, на взмыленной лошади, влетает ли­хач, в пролетке которого стоит почтальон и, держась одной рукой за поручень облучка, в поднятой вверх другой машет над головой при­везенной Высочайшей телеграммой. Соскочив, он бежит и вручает ее генералу Майделю. Это произошло ровно в 2 часа 7 минут дня. Я за­трудняюсь теперь описать мое личное душев­ное состояние в этот момент после прожитых пятидесяти лет, но думаю, что если приведу слова некоего автора, фамилия которого выско­чила у меня из головы, то они явятся той прав­дой, которую я испытываю сейчас, переносясь в прошлое: «Это то, что остается для человека свежим и ярким навсегда, как самое дорогое и заветное, пленительное и невозвратное. Это то, отчего на закате жизни, при воспоминании, светлеет, свежеет, как будто, молодеет твоя уставшая и огрубевшая душа».

Распечатав телеграмму, Начальник Учили­ща внятно прочел ее содержание: Государь Им­ператор поздравлял юнкеров Тверского Кава­лерийского Училища с производством в офице­ры. Как один, все мы закричали могучее «ура!» и пропели Гимн, после чего генерал Майдель обратился к нам как бы с напутствием, содер­жание которого приблизительно точно у меня осталось в памяти до сих пор:

«Помните, Господа, что Вам предстоит дейст­вовать и служить строго по закону и по уставу. Высокое назначение офицера требует, чтобы он был честен, благороден, правдив и верен. Свято хранил данную им присягу. Преданность и любовь к Престолу должны быть руководя­щим принципом в течение всей Вашей службы в армии. Помните, что быть строевым офице­ром, к чему вы предназначаетесь теперь, не так- то просто и легко. Не думайте, что если вы окончили училище, то школа для вас уже окон­чена. Вам предстоит командовать и управлять другими, но знайте, что это —: самое трудное, ибо надо сперва научиться управлять самым собою, а это для строевого офицера не записано ни в каких актах, ни в каких уставах. Этот труднейший долг должен гнездиться в душе и сознании каждого из вас и должен быть начер­тан кровью в ваших сердцах. Искренно желаю вам счастья и успеха в предстоящей службе и жизни…»

После этого наше начальство стало нас по­здравлять. Тут, помимо всеобщих пожатий рук, начались поцелуи, которым не было конца. Сколько проявилось радости и настоящего сча­стья, может понять лишь тот, кто когда-либо в первый и последний раз испытал это на себе, ибо если можно один раз родиться на свет Бо­жий, так и один раз можно быть произведен­ным в офицеры.

Разойдясь по баракам, мы быстро сняли на­всегда юнкерские рубашки и безкозырки и за­менили их кителями и фуражками своих пол­ков, одели сабли, палаши, а кому полагалось, шашки кавказского образца. Вкоре весь сосно­вый бор огласился, необычным доселе, метал­лическим звуком холодного оружия, может- быть утрированно волочившегося по дорожкам «для пробы». Вскоре постепенно все стали разъ­езжаться, дабы поскорее попасть в Москву к ожидавшим с нетерпением своим родным, друзьям и знакомым.

Нельзя умолчать и об обычае, который по­вторялся из года в год со способом доставки Вы­сочайшей телеграммы в училище. В лагерях под Москвой стояло три Военных Училища: на­ше Тверское и два пехотных — Александров­ское и Алексеевское. Многочисленные лихачи и «резвые» нашей белокаменной столицы пре­красно знали день производства в офицеры, как то знала и вся Москва, и более пронырливые из них заблаговременно уговаривались с поч­тальонами Главного Почтамта о доставке этих телеграмм по училищам. Дело это было очень доходное. Обыкновенно, подряженные три ли­хача становились «на позицию» возле почтамта на Мясницкой и ожидали выхода своих почта­льонов. Последние, получив телеграммы, выбе­гали из здания почты, прыгали в пролетки и все три лихача, один за другим, срывались с места и мчались по Мясницкой и дальше на Ходынку. Московская полиция также об этом прекрасно знала и старалась облегчить дорогу несшимся трем кучерам. В Александровское Училище, как находившееся ближе к краю Ходынского поля, недалеко от Петровского парка, телеграм­ма доставлялась раньше, а наши, Тверское и Алексеевское, стоявшие рядом, были на дру­гом конце поля. Поэтому лихачи мчались пол­ным ходом по полю, чтобы как можно скорее доставить телеграммы. Приближаясь к располо­жению лагерей, и лихачи и почтальоны начи­нали орать во все глотки «ура!». Многие юнке­ра, нетерпеливо ожидавшие решения своей судьбы, стояли «на махалке» на передних ли­нейках и напряженно выискивали в бинокли появление мчавшихся вестников приближав­шегося счастья и, обнаружив их, бежали с кри­ком радости, у нас в училище — в столовую. Это было как бы сигналом, что телеграмма бу­дет сейчас доставлена. Те же лихачи, которым не посчастливилось подрядиться, спокойно один за другим подъезжали к лагерям и ждали, когда «молодые Господа» начнут покидать учи­лища, чтобы ехать в город, ибо других, более быстрых, сообщений из лагерей не было. Те же, которые доставляли телеграммы, особенно в на­ше училище, считавшееся самым доходным предприятием, знали, что в картузы почтальо­нов посыпятся трешки, пятерки и даже крас­ненькие десятирублевки и, в результате, набе­рется хороший куш. Это было интересно для почтальонов, так как, деля пополам с возницей собранную сумму, они очень хорошо могли под­работать. Нужно считать, что в нашем учили­ще почтальон собирал в шапку не менее 300 рублей, а может и больше, что было колоссаль­ным заработком в доброе старое время, являясь для бедного служащего целым состояни­ем.

Не больше, как через полчаса после прочте­ния телеграммы, никого из вновь произведен­ных офицеров в лагере уже не оставалось. Лич­но я, со своим большим другом Борисом Литви­новым, родители которого жили в Ставрополе- Кавказском, взяв «резвого», понеслись в усадь­бу моих родителей, в Петровско-Разумовское, находившуюся в 8 верстах от Москвы, где по­мимо радости ожидавшегося моего появления, еще справлялся день рождения моей матери. Добрались мы туда в начале четвертого часа и, подъезжая к усадьбе, я сам себя спросил: «Не­ужели я уже офицер?» Тут передо мной мол­ниеносно воскресло и безотчетно быстро проле­тело мое далекое детство, недавние кадетские и совсем близкие юнкерские годы, и в этот мо­мент мы въехали во двор усадьбы. Выскочив из экипажа, я быстро пошел к дому и не успел вбе­жать в переднюю, как в нее вошла мать. Глаза в глаза, душа в душу, мы встретились и на ее лице сразу отразилось волнение радости и сча­стья. Она крепко меня обняла и, прижавшись к моей щеке, тихо сказала:

— Поздравляю Тебя, мой дорогой! Наконец Ты вышел на дорогу новой, еще неведомой для Тебя жизни; она открыта для Тебя и иди по ней прямо, помня всегда мои Тебе советы…

Тут же сразу подошел и отец:

— Да какой же Ты красавец стал! Как пре­красно идет к тебе форма! Ну, поздравляю! Не забывай только чести Скрябинского рода, слу­жи по совести, но не прислуживайся, будь ве­рен Родине и дай Тебе Бог успеха в новой жиз­ни.

Приблизительно час-полтора тому назад, бу­дучи еще в лагере среди общей восторженной радости одеть впервые офицерский погон, види­мо, там я не ощутил полностью того действи­тельного личного счастья, пока мать и отец не заключили меня в свои объятия. Только тут я почувствовал, что все то, еще так недалекое, «прошлое» окончательно ушло от меня, оборва­лось, осознал и понял реальность совсем теперь нового своего положения и у меня из глаз по­текли невольные слезы радости. Только тут я вполне понял, что сбылись мечтания долгих ка­детских лет и трех лет в училищах — год в Павловском и два — в Тверском. Говорить, ко­нечно, не приходится, что счастью родителей, как и моему личному, не было предела. После этого меня поздравили собравшиеся в усадьбе родственники, друзья и знакомые, а вскоре ста­ли подъезжать многочисленные мои друзья-Тверцы, произведенные вместе со мной и постоянно до того бывавшие в всегда гостеприим­ном русском родительском доме. Их визит осо­бенно меня тронул оказанным вниманием «пред ставиться» моему отцу, бывшему вахмистру на­шего училища в 1872 году, коренному Петро­градскому улану, ныне пребывавшему в отстав­ке.

Пробыв в усадьбе несколько веселых и ра­достных часов, мы, «вновьиспеченая моло­дежь», решили пирушкой отпраздновать окон­чание юнкерской страды и всей кавалькадой отправились обратно в Москву обедать в зна­менитый в те времена ресторан «Прагу», после которого побывали в «Аквариуме» и закончили вечер, вернее — ночь, у «Яра».

На другой день, 7-го Августа, весь выпуск со­брался снова в лагерь, где был отслужен тор­жественный молебен и произведена выдача по­ложенных подъемных денег. После этого, все снялись группой, и начались, для подавляюще­го большинства из нас, последние прощания со словами искренних пожеланий друг другу, на­ступили последние рукопожатия и поцелуи с друзьями проведенных вместе лет нашей тогда беспечной юности. Встретимся ли мы когда-ни­будь? Об этом, конечно, тогда никто не думал, ибо ореол счастья быть произведенным в офи­церы, тогда возвышал нас над всем житейским, все были далеки от мысли о том, что может ожидать каждого в его будущей жизни.

В заключение мне хочется сказать, что, кро­ме Военных Училищ, располагавшихся в Крас­ном Селе, где Государь Император обыкновенно лично поздравлял юнкеров с производством, во всех остальных училищах, находившихся в разных Военных Округах необъятной России, торжество производства в офицеры происходи­ло согласно обычаям, принятым в каждом из них. Но ежегодно вливавшаяся в нашу Импер­скую Армию эта новая «живая сила», все равно по своему духу и состоянию была едина и единообразна как во взглядах, так и в понятиях о достоинстве высокого звания офицера и о его чести. Поэтому мне хочется, заканчивая по­вествование о давно минувших днях, искренно поздравить всех тех одногодников по производ­ству со мной в офицеры в 1912 году, из всех училищ, всех тех, которым Господь послал до­жить до этого великого и знаменательного дня, золотого дня 50-летия, когда нам посчастливи­лось одеть наш первый офицерский погон.

Давно все это было, но в этом было что-то такое, что забыть нельзя, и я не сомневаюсь, что каждый из нас все это всегда помнит.

А. А. Скрябин

Добавить отзыв