Издание Обще-Кадетского Объединения под редакцией А.А. Геринга
Thursday August 24th 2017

Номера журнала

Обзор военной печати (№105)



ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА ГЕНЕРАЛ-МАЙОР Б. В. ГЕРУА Воспомннання о моей жизни Том 2-й Париж 1970 г.

По значительности и ценности своего содер­жания только что вышедший из печати в Воен­но-историческом издательстве «Танаис» второй том «Воспоминаний» генерала Бориса Влади­мировича Геруа не только не уступает перво­му тому, но, наоборот, относясь хронологически к еще близким нам переживаниям лет войны 1914-17 гг. и революции, он глубже затронет сердца многих читателей, участников или сви­детелей событий тех лет.

Война 1914 года застала Генерального штаба полковника Б. В. Геруа, как мы помним, про­фессором Николаевской Военной Академии уже в продолжение более чем двух лет, с февраля 1912 года. Сейчас же после объявления войны Академия была распущена и слушатели долж­ны были возвратиться в свои части. Учебный состав Академии, профессора и преподаватели, могли выбрать место дальнейшей службы по собственному желанию.

Взяв назначение на Юго-Западный фронт, полковник Б. В. Геруа прослужил немногим бо­ле месяца в штабе фронта, расположенном сна­чала в Бердичеве, и затем получил 123-й пехот­ный Козловский полк, который он успешно во­дил в бой под фортами Перемышля и Кракова и в предгорьях Карпат, до тех пор пока отсту­павшие австрийцы не остановились в декабре месяце на линии рек Дунаец и Бяла, южнее Тарнова, где оба противника окопались и «ус­троились» на зиму 1914-15 годов.

Читателю, уже знакомому с автором по пер­вому тому «Воспоминаний», понятно, что фигу­ра полковника Б. В. Геруа не укладывалась в довольно узкие рамки, ограничивающие заботы и обязанности полкового командира: широкая военно-научная подготовка, профессорская кафедра и большая практика в руководстве так­тическими занятиями по прикладному методу в Военной Академии, так же как и предшество­вавшая профессуре служба в Главном Управле­нии Генерального штаба расширили его воен­ный кругозор и развили способность и привыч­ку к анализу настолько, что он не мог, конечно, оставаться только простым исполнителем полу­чаемых распоряжений и, если приказ казался ему невыполнимым, не останавливался перед прямым ослушанием, а иногда и проявлял ини­циативу, выходящую, казалось бы, далеко за пределы компетенции командира полка.

Так, получив однажды поздно вечером при­казание из штаба дивизии произвести прямо «с хода», без предварительной разведки подсту­пов, ночную атаку позиции, занятой австрийца­ми в густом лесу, атаку, ничем не вызывавшую­ся, кроме чьего-то желания пожать лавры, пол­ковник Геруа начал, говорит он, «в сравнитель­но спокойных тонах доказывать опасность такой атаки, но, натолкнувшись на тупое упрямство на­чальника штаба дивизии, вспылил и сказал: До тех пор пока я командую полком, я отказыва­юсь вести людей в этих условиях на убой и на почти верную неудачу. Если вам угодно наста­ивать на этом приказе, прошу отчислить меня от командования полком! И на этом оборвал разговор… От командования отрешен я не был, а атаку отменили».

Можно, конечно, возразить, что отказаться от исполнения боевого приказа и в такой форме мог себе позволить не каждый командир полка, а лишь бывший профессор Военной Академии, который, мол, всегда нашел бы поддержку и за­щиту у сильных мира сего. Но с другой стороны и полковник Геруа имел, формально, полное право, сам лично ничем не рискуя, послать свой полк в атаку, «не ввязываясь в историю со штабом дивизии». И отказ от более легкого ре­шения свидетельствует о его гражданском му­жестве, таком необходимом для военачальника.

Другой характерный случай имел место не­сколько позже, ранней весной 1915 года, когда «Ставка и штаб Юго-Западного фронта носи­лись с проектом нашего вторжения в Венгрию, — говорит Б. В. Геруа. — Зная об этом нашем широком плане, я изумился его легкомыслию… Силы наши казались мне кружевом, одинаково слабым на всем протяжении (фронта)… Где на­ходились, откуда можно было взять крупные резервы… чтобы образовать, во-первых, необхо­димый для удара кулак, и, во-вторых, для раз­вития наступления? Не дело командира полка выступать с возражениями против плана Вер­ховного Главнокомандующего. Тем не менее я не удержался… и написал в штаб дивизии ра­порт с изложением своих тревожных мыслей…»

Сколько командиров частей имели смелость подать такой рапорт?

О своем командовании Козловцами полков­ник Геруа уносил самые приятные воспомина­ния: «За эти полгода… я ни разу не имел слу­чая пожаловаться, хотя бы про себя, на дух, воспитание и боевую надежность моих подчи­ненных, офицеров и солдат… Состав офицеров был более чем на высоте, и я всегда знал, что они поймут меня и помогут, — от сердца и энер­гично».

В начале апреля 1915 года полковник Геруа был назначен начальником штаба 31-й пехот­ной дивизии, в состав которой входил и Коз­ловский полк. По существовавшему в старой русской армии порядку должность начальника штаба дивизии замещалась офицером Генераль­ного штаба в чине полковника, но еще не от­командовавшим полком, каковое командование было для таких полковников следующей после штаба дивизии ступенью иерархической лестни­цы. Как следствие такого порядка вещей, пол­ковник, еще не командовавший полком, полу­чал право (которым, обычно, широко в боевой обстановке и пользовался, в особенности при не­энергичных начальниках дивизий) распоря­жаться именем начальника дивизии четырьмя пехотными полками и артиллерийской бри­гадой (В своей книге «Пережитое» Генераль­ного штаба полковник Сергеевский приводит пример успешного командования капитаном Ге­нерального штаба целым корпусом, конечно — именем командира корпуса).

Обстоятельства сложились так, что полков­ник Геруа явился исключением из этого прави­ла и стал начальником штаба дивизии, уже от­командовав полком, и — в боевой обстановке, в продолжение шести месяцев. В последовав­ших затем тяжелых отступательных боях это обстоятельство имело для всей 31-й пехотной дивизии безусловно весьма положительные следствия.

На новой своей должности полковнику Ге­руа пришлось принять самое непосредственное участие в Горлицкой операции, когда 19 апреля/2 мая 1915 года десять пехотных дивизий гер­манской 11-й армии генерала Макензена, под­держанные огнем 616 легких и тяжелых ору­дий и 96 тяжелых минометов, обрушились на фронте Громник-Горлица, протяжением около 30 клм., на четыре пехотные дивизии (70-я — 9-го армейского корпуса, 31-я, 61-я и 9-я дивизии 10-го армейского корпуса) русской 3-й армии с их 145 легкими орудиями.

Донося в Ставку о состоянии своей 3-й армии, ее командующий, генерал Радко-Дмитриев, писал, что: «Особенно жестокий удар был на­несен по трем дивизиям 10-го армейского корпу­са (31-я пехотная дивизия занимала централь­ный участок фронта корпуса. КП.), которые буквально истекли кровью от огня тяжелой гер­манской артиллерии (159 тяжелых орудий. КП.), быстро приводившей к молчанию наши легкие батареи. В полчаса времени она смела с лица земли наши окопы, вспахивая огромные пространства и вырывая из строя разом десят­ки людей».

Чувством искреннего преклонения перед му­жеством и самопожертвованием русского сол­дата веет от рассказа полковника Геруа о стой­кости полков 3-й армии, оборонявших свои сравненные с землей позиции против в 2½ ра­за сильнейшего противника:

«Оглушенные, перемешанные с убитыми, в дыму и песке, не люди, а автоматы, они все же отбивали попытки противника подойти вплот­ную и ворваться на позицию… Люди стояли в рост на месте своих бывших окопов, отбрасы­вая немцев где ружейным огнем, а где — шты­ком… Удивительно было то, что наша пехота смогла устоять в течение целого дня и начать свой отход в порядке…»

Несколько страниц «Воспоминаний», посвя­щенных Горлицкому прорыву, имевшему столь серьезные последствия для всего дальнейшего течения войны на Восточном фронте, предста­вляют собой настоящий обвинительный акт против Ставки и штаба Юго-Западного фронта, не обративших должного внимания на донесе­ния войсковых штабов, уже с конца февраля докладывавших о признаках готовящегося на­ступления противника, и не озаботившихся подготовкой в тылу заранее оборудованных по­зиций на случай необходимости подаваться на­зад с боем.

Ко 2/15 мая, за две недели отступления, вой­ска русской 3-й армии отошли на 120, примерно, клм., заняв позиции по линии реки Сан, от Сандомира до Перемышля. Отход 3-й армии ста­вил под угрозу фланги соседних с нею армий, 4-й и 8-й, и они обе были вынуждены также отойти. Но 31-я пехотная дивизия, понесшая в этом отступлении тяжкие потери людьми (всту­пив в бой в начале операции с 3.000 штыков каждый, полки дивизии насчитывали ко 2/15 мая по 800 человек, сведенных в два батальона), благодаря четкой и планомерной работе штаба дивизии не потеряла за время отхода ни од­ного своего орудия, хотя, поддерживая свою пехоту огнем до последней возможности, пуш­ки оставались на занимаемых ими позициях до самого начала отхода пехотных частей.

Когда 31-я пехотная дивизия остановилась на позициях вдоль реки Сан, где полки приво­дили себя в порядок и подсчитывали свои по­тери, полковник Геруа получил одновременно два предложения: одно — занять должность ге­нерал-квартирмейстера штаба 3-й армии и дру­гое — принять лейб-гвардии Измайловский полк. «Без колебаний, — говорит он, — я при­нял строевое предложение. Было приятно вер­нуться в родной Гвардейский корпус и быть на­значенным командиром старого гвардейского полка».

В дальнейшем повествовании, как это ни странно, обстановка и люди, — офицеры и сол­даты, — в Измайловском полку вышли из-под пера автора, коренного гвардейца, гораздо ме­нее симпатичными, чем в армейском Козлов­ском полку. Оговоримся сразу же: такое впеча­тление, создающееся у читателя, никак не от­носится к боевым качествам Измайловцев, а именно к «быту» полка. Впоследствии, после испытания боем, это первое, достаточно небла­гоприятное впечатление сгладилось, и между Измайловцами и их новым командиром устано­вились как будто взаимные понимание и уваже­ние.

Свое весьма щепетильное отношение к че­сти и к доброму имени полка полковник Геруа имел случай выказать в ближайшее же время: в разговоре по полевому телефону с начальни­ком 1-й гвардейской дивизии, позволившим се­бе резко отозваться о действиях Измайловского полка, полковник Геруа не менее резко оборвал генерала, заявив, что оставшийся почти без офицеров и сжавшийся до 800-900 человек полк исполняет свой долг и не заслужил разноса на поле сражения. Что же касается его командира, то он готов сдать полк другому!

«Начальник дивизии, — говорит полковник Геруа, — сократился!

В июне 1916 года, прокомандовав лейб-гвар­дии Измайловским полком немного более года, полковник Геруа был неожиданно вызван в штаб «войск гвардии» для исполнения должно­сти генерал-квартирмейстера.

Надо сказать, что в конце 1915 года из войск прежнего Гвардейского корпуса было образова­но три корпуса: два пехотных, по две дивизии в каждом, и один кавалерийский, тоже в две дивизии. 2-й Гвардейский корпус составили 3-я гвардейская пехотная дивизия, действовавшая до того в отделе, и гвардейская стрелковая ди­визия. Вся гвардейская конница была также со­брана и составила Гвардейский кавалерийский корпус.

Так, под командованием генерал-адъютанта Безобразова была сформирована маленькая от­дельная армия из отборных частей, которая и получила сначала наименование «войск гвар­дии». Штаб этих «войск гвардии» был развер­нут из прежнего штаба Гвардейского корпуса, про который один из его офицеров говорил, пол­ковнику Геруа, что «операции мы обсуждали на французском языке, совсем как генералы 1812 года!».

Сформирован был этот штаб, как показалось полковнику Геруа, по достаточно оригинально­му признаку принадлежности кандидата на штабную должность к гвардии и, по возможно­сти, по признаку его отдаленности от службы по Генеральному штабу! Такой «строевой» гвардейский вид их штаба нравился будто бы гвардейскому офицерству!

Был, конечно, и какой-то процент устроившихся на серьезные штабные должности офи­церов, решивших, что «не боги же горшки об­жигают».

— Charmant! — сказали бы генералы 1812 года!

Оставаясь с июня 1916 г. по май 1917 г. гене­рал-квартирмейстером сначала штаба «войск гвардии», а потом штаба «Особой» армии, как была названа впоследствии эта армия генерала Безобразова, произведенный уже в генерал-ма­йоры Б. В. Геруа переменил за этот период трех командующих армией: одновременно с переи­менованием «войск гвардии» в»Особую» ар­мию генерала Безобразова сменил генерал Гур­ко, которого в конце 1916 года заменил на три месяца генерал Балуев. Генерал Гурко, вызван­ный в Ставку на должность начальника штаба Верховного Главнокомандующего вместо забо­левшего генерала М. В. Алексеева, вернулся опять в Особую армию в начале 1917 года.

Очень красочно и с большой симпатией на­рисован образ гвардейского «батьки» генерала Безобразова и также его начальника штаба, то­же гвардейского генерала графа Игнатьева. О генерале Балуеве говорится кратко как об ум­ном, твердом, но и «приятном» начальнике. По­сле революции оказалось, впрочем, что Балуев не чужд и легкой демагогии и готов играть на популярность у революционных низов. В даль­нейшем генерал Балуев служил у большевиков.

Более подробно и с уважением охарактери­зован генерал Василий Иосифович Гурко (чья прекрасная фотография приведена в тексте), настойчивый и волевой благородный человек, единственный из всех военачальников того вре­мени, отважившийся письменно высказать от­рекшемуся Государю свою симпатию. Это пись­мо генерала Гурко, опубликованное впослед­ствии в печати, сослужило ему в конце концов большую службу, и благородный его порыв был вознагражден судьбой: посаженный прави­тельством Керенского в крепость генерал Гур­ко был затем выслан из России. Изгнание при­шло вовремя: останься он в России, через не­сколько недель он попал бы в руки большеви­ков.

Надо сказать, что вообще одной из интерес­нейших черт «Воспоминаний» являются имен­но характеристики, даваемые автором почти всем своим начальникам и сослуживцам, а иног­да и лицам, о которых он упоминает в своем по­вествовании. Иногда это краткие, в несколько слов, отзывы, иногда — более подробные и об­стоятельные суждения, но и те и другие пред­ставляют собой, без всякого сомнения, боль­шую ценность для историка.

В штабе Особой армии, вместе с генералом Гурко, генерал Геруа встретил февральскую ре­волюцию, пережил отречение Государя и уви­дел начало «реформ», проводившихся в армии революционным военным министром Гучковым, когда «шел упорный и сознательный подкоп под боеспособность армии».

1 мая 1917 года генерал Геруа был. назначен начальником штаба 11-й армии. Как он говорит, русская армия в это время явно разваливалась, но Керенский решил все же организовать боль­шое наступление, решенное, в принципе, еще до отречения Государя, в феврале 1917 года. И вот «начался ораторский период войны на много­страдальном русском фронте»…

Теперь требовалось не несколько сильных слов (и чем короче, тем лучше!), с которыми полководец обращался к войскам перед сраже­нием, в приказе ли или лично, перед фронтом, а стало необходимым систематическое «нака­чивание» солдат «организаторами духа».

«Кто мог подумать, — говорит генерал Ге­руа, — что мы давали тогда первый урок во­енного воздействия на психологию масс при по­мощи словоизвержения… И какими бледными кажутся теперь (после Гитлера и Муссолини. КП.) те первые уроки этого искусства, каким мизерным «вождем» представляется сам Ке­ренский, приехавший на фронт пробовать на войсках свою гипнотическую силу! Какая сы­рая, наивная и жалкая техника!».

Во время посещения Керенским штаба 11-й армии, разглядывая визитера, генерал Геруа ломал себе голову: где он уже видел точно та­кое же лицо, нездорово-бледное, с рыжей щет­кой волос на голове, без усов и без бороды? И такое же выражение глаз и рта: загадочное, го­ворящее о тщеславии и о слабости, о зависти и о мстительности, о фальши и о холодности?

И вдруг его осенило: Гришка Отрепьев!!!

Мы можем добавить от себя, что помимо дру­гих своих качеств генерал Геруа был, без сом­нения, еще и хорошим физиономистом.

Подготовка к пресловутому «наступлению Керенского» в июне 1917 года, само это насту­пление, предпринятое на фронте 11-й и отчасти 7-й армии, и затем немецкий контрудар в ию­ле, нанесенный опять-таки на участке 11-й ар­мии, в направлении на Тарнополь, прошли не­посредственно в поле зрения генерала Геруа, начальника штаба 11-й армии. Этим операциям он посвящает большую часть последней главы «Воспоминаний», заключая повествование ана­лизом спровоцированного Керенским выступле­ния генерала Корнилова.

Здесь хотелось бы исправить две неточно­сти: генерал Корнилов не знал генерала Дени­кина со времен русско-японской войны. Пер­вая их встреча относится к концу августа 1914 года, когда в Галиции генерал Корнилов принял 48-ю пехотную дивизию, а генерал Деникин — 4-ю стрелковую бригаду. И второе: назначение генерала Деникина в конце июля 1917 года Главнокомандующим Юго-Западным фронтом было вызвано, по свидетельству самого генера­ла Деникина, исключительным боевым значением Юго-Западного фронта в виде предположенной там стратегической операции.

Посвященный в подготовку переворота и давший согласие в нем участвовать, генерал Ге­руа, пока еще не арестованный, был после Кор­ниловского выступления потребован к ответу в Бердичев, в штаб Юго-Западного фронта, где «место Главнокомандующего Деникина, одного из лучших генералов русской армии, занял без­личный генерал Огородников». «Оправданный за отсутствием улик» генерал Геруа отказался принять предложенный ему корпус и предпо­чел вернуться в Петроград, где предполагалось возобновить прерванные с началом войны за­нятия в Николаевской Военной Академии.

Так закончилась для него, в том же самом Бердичеве, где она и началась ровно три года тому назад, война 1914-17 гг.

«Круг завершился, — говорит генерал Геруа с легко угадываемой горечью, — у разбитого корыта!».

В заключение моего отзыва о первом томе «Воспоминаний» я писал, что книга эта должна найти себе место на книжной полке каждого любителя русского военного прошлого. Теперь я хочу с полным основанием добавить к сказан­ному, что все мы должны быть признательны В. Б. Геруа, понявшему всю важность воспо­минаний его отца для истории старой русской армии и тем позволившему всем нам с ними оз­накомиться.

К. Перепеловский

***

Полковник Ф. И. ЕЛИСЕЕВ — Оренбургское качаье военное училище. Нью Иорк 1969 г.

«Военщина» — как-то не звучит это слово, когда его произносят люди «посторонние»… Слово, по существу, неплохое, но вот эта ин­тонация в голосе, с которой его (слово это) не­которые произносили и еще произносят как-то не нравится, а вот повествование Ф. И. Елисее­ва в двенадцати изданных на ротаторе брошю­рах — это и есть настоящая «военщина», но совсем не оскорбительная, а восторженно-влю­бленная в свое «военное ремесло». И не ищи­те в них, этих прекрасных тетрадях «гражданщины». Ее в них совершенно нет.

Воспоминания юности очень многочисленны и всегда читаются с удовольствием и, конечно, не только военные, но и седые профессора лю­бят говорить и вспоминать о своих вольных сту­денческих годах. «Каждому свое» говорит на­родная мудрость, — так и молодость каждому своя и каждому мила и хороша по своему. Есть

она была и будет. Писать о ней (о юности ми­лой) легко, но и опасно, опасно впасть в слаща­вый и однообразный тон. Вот этой-то опасности Елисеев и избежал.

У автора замечательная память, плавность рассказа о том, что он видел и знает, рассказа иногда и не совсем правильно построенного, но всегда удивительного по исторической любо­знательности: узнать все, что еще возможно, и сразу записать, не думая «о стиле». И, навер­ное, вот это-то последнее и есть самое главное для будущего. В каждом литературном произ­ведении совсем не часто — «как» и «о чем» бывают равноценны. Всегда что-то перевеши­вает. У Елисеева они уравновешены, и от этого легко его читателю.

Училище — казачье, воспоминания написа­ны просто и запоминаются, и все это создает прелесть общей жизни школы. Все не как у всех, но все по нашему, по-казачьи.

О первых тетрадях, об общеобразовательном классе (для вольноопределяющихся с незакон­ченным средним образованием) мы уже писали («Военная Быль» № 95 январь 1969 г. ). В этой статье мы говорили и об общей обстановке в училище. Последние тетради дополняют рас­сказ многими интересными деталями, учебными и строевыми, специальных классов и подробной характеристикой начальства, написанной очень доброжелательно, что не часто встречается в воспоминаниях. Передать содержание некото­рых глав нам очень бы хотелось, но место в журнале не позволяет, да и тетради еще не рас­проданы и с ними можно познакомиться в по­длиннике. Но мы не можем не упомянуть о бро­шюре №11-12 (двойной номер), в которой автор сообщает нам позднейшие судьбы многих юнке­ров и начальствующих лиц, с которыми он по­знакомил нас в стенах училища. Это сделано просто и трогательно. Не забыты и наши эми­грантские годы.

Может быть при чтении всех этих тетрадей подряд они могут показаться несколько одно­образными, с повторением некоторых деталей, но не нужно забывать, что это не история, а та­лантливо преподнесенный материал для нее. Это и не совсем «воспоминания» — это двенадцатиномерной журнал Оренбургского казачьего военного училища, который очень легко и с удовольствием читается.

Можно любить или не любить слегка грубо­ватую солдатскую опрощенность, но я не могу не любоваться ее особенностями и не находить в ней скрытую прелесть быта и некоторых слов, быть может не очень литературных, но все же, увы, — уже забытых.

Александр Туроверов


Голосовать
ЕдиницаДвойкаТройкаЧетверкаПятерка (Не оценивали)
Loading ... Loading ...




Похожие статьи:

Добавить отзыв