Статьи из парижского журнала "Военная Быль" (1952-1974). Издавался Обще-Кадетским Объединением под редакцией А.А. Геринга
Tuesday May 17th 2022

Номера журнала

Августовские леса. Из воспоминаний Начальника Штаба 27-й пехотной дивизии. – В. Дрейер



Неожиданно, как гром с ясного неба. 28 ян­варя получили мы телеграмму из Штаба XX корпуса, куда, по новой диспозиции, перешла наша пехотная дивизия генерала Джонсона. «Сняться с занимаемой позиции и немедленно начать с боями отход на Сувалки», гласила она.

К полуночи полки дивизии подошли к сбор­ным пунктам и, двумя колоннами, двинулись к русской границе. Бушевал ледяной ветер со снегом, и на два шага вперед не было видно ни зги. Связь с правой колонной бригады генера­ла Беймельбурга скоро была потеряна, ему все время приходилось отстреливаться от наседав­ших немцев и только через двое суток он при­соединился к дивизии. Двигались почти без отдыха, с малыми привалами. К полудню тре­тьего дня, после того как нас обстреляла в упор появившаяся на фланге немецкая батарея, вед­ший левую колонну генерал Джонсон, вместе с капитаном Шафаловичем, вдруг исчез, бросив свою дивизию. К вечеру получаю записку из Сувалок: «На каком основании вы остались при войсках, а не сопровождали меня? Джонсон». Отвечаю также полевой запиской: «Полагаю, что место Начальника Штаба должно быть именно при войсках, особенно в настоящем по­ложении; не считаю возможным присоединить­ся к вам раньше, чем полки дивизии не подой­дут к Сувалкам». Ни одного слова упрека Джонсон не осмелился мне сказать, когда мы вошли в город.

К утру 1 февраля, в Сувалках уже находил­ся весь генералитет XX корпуса, во главе с ко­мандиром корпуса генералом Булгаковым. На Военном Совете, прошедшем под знаком уста­лости и уныния, ничего путного решено не бы­ло, да и трудно было что-нибудь предпринять. Директива определенно указывала, что пути отступления должны были вести через Сувалки, прямо на восток к Гродно, через трудно прохо­димый Августовский лес. без единой шоссей­ной дороги, по узким грунтовым и лесным тро­пам, почти на протяжении ста верст. Все пути к северу и югу от этого, почти девственного, леса были предоставлены другим корпусам 10-й армии, которые и успели проскочить к Не­ману. Шоссейная дорога от Августова на Грод­но уже к вечеру 2 февраля была в руках нем­цев, то есть непосредственно на фланге колонн XX корпуса.

На рассвете того же числа, три дивизии втя­нулись в злополучный лес, ровно через неделю превратившийся в их могилу.

Истощенные войска шли день и ночь, без сна, в стужу, питаясь больше сухарями, что были в солдатских ранцах. Отсталые и раненые или замерзали или попадали в плен. По ночам со всех сторон шла беспорядочная стрельба.

Артиллерийские лошади выбивались из сил без корма, вывозя из грязи пушки и зарядные ящи­ки.

При главных силах 27-й пехотной дивизии, кроме генерала Джонсона, находился сам ко­мандир корпуса, его Начальник штаба генерал Шемякин, начальник артиллерии генерал Шрейдер и офицеры штаба корпуса. Генерал Булгаков знал Джонсона еще по 25-й пехотной дивизии, где тот у него был бригадным, и Джон­сон пользовался полным доверием корпусного командира. Хорошо знал Булгаков и меня еще по Люблину.

На рассвете 3 февраля, в самом лесу, перед деревней Махорце, авангард нашей дивизии был остановлен артиллерийским огнем. Полу­чив от находившегося в авангарде дивизии пол­ковника Белолипецкого донесение о том, что деревня Махарце занята артиллерий и пехотой и что путь прегражден, начальство решило ата­ковать и прорваться. Я вызвался поехать впе­ред, произвести рекогносцировку, войти в связь с Белолипецким и на месте отдать нужные рас­поряжения. Начальник дивизии не сдвинулся с места, хотя казалось бы, генералу Джонсону и сам Бог велел поинтересоваться, что происхо­дит с его войсками в столь необычайной обста­новке. На командира корпуса расчитывать не приходилось, он уже совершенно размяк, а его Начальник штаба не выходил из состояния апатии.

Найдя Белолипецкого, сидевшего с телефо­ном в руках, в какой-то яме близ опушки леса, у дороги, ведущей в деревню, (он уже связался со своим авангардом), я переговорил с ним и вышел на дорогу, чтобы ознакомиться с обста­новкой, после чего, пользуясь данной мне «карт бланш», и в полном согласии с Белоли­пецким, от имени Начальника дивизии, отдал приказание: «108 пехотному Саратовскому пол­ку продолжать действовать левее дороги, пол­ковнику Отрыганьеву с его Уфимским полком, рассыпать цепи правее и начать наступление; трем батареям найти в лесу позицию для обст­рела деревни».

Пока шла подготовка к этой атаке, по доро­ге из Махарце показалась парная повозка и спокойно двинулась в направлении к Августову. В повозке сидел немецкий полковник, по-видимому вполне убежденный, что он находится в расположении своих войск. Это было столь неожиданно для стоявших у дороги Уфимцев, что они долго не решались схватить чудака. Среди бумаг пленного полковника, было найде­но донесение его начальника в высшую инстан­цию о том, что XX корпус окружен перед де­ревней Махарце и вопрос его пленения — те­перь только вопрос часов.

На деле, все произошло совершенно иначе. Немецкая дивизия не только никого не окру­жила, но была отброшена, причем в плен попа­ло около тысячи немцев с целой пионерной ро­той, пятью офицерами, восемью пушками и 15-ю пулеметами.

Самым блестящим эпизодом в атаке был, несомненно, акт безумной храбрости, оказан­ный моим приятелем по Вильно, штабс-капита­ном Шеповальниковым. Когда, в бинокль, я ясно увидел, что немецкие пушки у Махарце развернуты на болотистом грунте узким фрон­том вдоль дороги и стреляют по нашим невиди­мым им батареям, я поехал в одну из них, где как раз находился Шеповальников и сказал ему: «Слушайте, Александр Александрович, хо­тите получить белый крест или Георгиевское Оружие? Возьмите одну пушку, карьером вы­ведите ее из леса и обстреляйте беглым огнем немецкую батарею». Он, без колебания, согла­сился. Орудие выехало на дорогу, на самую близкую дистанцию, картечным огнем Шепо­вальников перестрелял прислугу и лошадей, так что немцы не успели и опомниться.

В тоже время наши цепи перешли в насту­пление. У противника, не ожидавшего столь стремительной и смелой атаки, произошла па­ника, передавшаяся и в тыл. Дивизия отошла, путь XX корпусу оказался открытым. Все бы­ло кончено до полудня. Небольшая деревня Ма­харце, не больше десятка домов, была перепол­нена ранеными немцами, придорожные канавы доверху набиты убитыми, тут же валялись ар­тиллерийские лошади.

Отсюда же я послал своему Начальнику ди­визии подробное донесение об успехе операции и, в ответ, получил записку, написанную лич­но Джонсоном: «Командир корпуса и я поздрав­ляем вас с Георгиевским Крестом».

Потери наши были незначительны. Больше всего пострадали Уфимцы, потерявшие серьез­но раненым своего храброго командира полков­ника Отрыганьева. Он лично повел в наступле­ние свои три батальона, шел с цепями, вместо того чтобы остаться в резерве при четвертом.

Одержанная полками 27-й пехотной диви­зии победа позволила войскам XX корпуса про­должать свое траурное шествие через Авгу­стовский лес. Двигались медленно, черепашьим шагом, буквально продираясь сквозь чащу де­ревьев и кустов, по невылазной, смешанной со снегом, грязи. Ночью, в непроглядной тьме, идти было совершенно невозможно, усталые солдаты валились прямо в грязь и снег и засы­пал мертвым сном. Помимо этого, немцы те­снили со всех сторон, ружейная и пулеметная стрельба не прекращалась до рассвета. Поло­жение офицеров, до самых высших чинов, бы­ло нисколько не лучше, во всем лесу встреча­лось очень мало населенных пунктов, высыла­емые квиртирьеры натыкались в крестьянских домах на спящих солдат, разбудить которых было совершенно невозможно.

Так шли еще четверо суток. Днем 7 февра­ля для командира корпуса и всего командного состава сделалось совершенно ясно, что мы ок­ружены со всех сторон. До выхода из леса, пе­ред Гродненскими фортами, оставалось не больше полуперехода, верст 10-12.

Генерал Булгаков, ехавший всю дорогу в закрытом экипаже, в котором он мог и спокой­но спать, вышел из него и в покинутом поме­щичьем доме у деревни Лимины собрал всех генералов с их Начальниками штабов на воен­ный совет. Совещание длилось почти целый день, так как обстановка быстро менялась не в нашу пользу. Авангарды дивизий, уже в самом лесу, наткнулись на сильные соединения про­тивника, выброшенные уже со стороны Грод­но.

Вот, в нескольких словах, как началось и закончилось окружение XX корпуса немецкими войсками.

Когда вечером 28 января было получено приказание начать отход от Восточной Прус­сии, — правый фланг 10-й армии уже был обойден двумя немецкими корпусами. Без вся­кого труда они отбросили нашу кавалерию ге­нерала Леонтовича, на следующий день вошли в стык двух русских корпусов, вынудили груп­пу генерала Епанчина отступить на Ковно, а затем, кружным путем, целый немецкий кор­пус пошел в глубокий обход через Кальварию к Гродно. В этом форсированном марше, по 60 верст в сутки, то в дождь, то в снег, когда до­роги превращались в гололедицу и обозы не поспевали за войсками, немецким солдатам бы­ло приказано питаться их неприкосновенным запасом в ранцах, а артиллерию поставили на полозья, чтобы успеть заранее занять Сопоцкинские высоты, перед выходом из Августов­ского леса. И они успели занять эти высоты и поставить на них сильную артиллерию, кото­рая, прямой наводкой, могла уничтожить вся­кое существо, выходившее из леса.

К вечеру 7 февраля картина трагического положения XX корпуса ясно обозначилась. Оставался один шанс — прорваться под покро­вом ночи, во что бы то ни стало, бросив все обо­зы.

На военном совете Булгакова приняли уча­стие три начальника дивизий — генералы Джонсон, Розеншильд-Паулин и Федоров, на­чальники штаба корпуса — генерал Шемякин, начальник артиллерии генерал Шрейдер, ко­мандиры бригад генералы — Чижов, Филимо­нов, Хольмсен и Беймельбург и несколько офи­церов Генерального Штаба. Царило уныние, никто из присутствующих не был уверен, что выйдет живым из этой западни. Обращаясь ко всем, Булгаков часто спрашивал и мое мне­ние и, когда я высказался за то, что для обес­печения ночного прорыва следует подумать и о сильном арьергарде, так как немцы несомненно ударят с тыла, он немедленно с этим согласил­ся. Каково же было мое удивление, когда для столь ответственной операции не нашлось ни одного из присутствующих генералов и коман­дир корпуса обратился прямо ко мне: «Пору­чаю вам составить этот арьергард из всех ча­стей, что вы найдете здесь в лесу, оторвавших­ся от своих полков, в придачу возьмите 53 ар­тиллерийскую бригаду и 20 Мортирный диви­зион. В начальники штаба я вам назначаю штабс-капитана Махрова, это отличный офи­цер».

Пока я с Махровым собирали отдельные ро­ты и группы отставших солдат, болтавшихся в лесу, немецкие орудия уничтожали наши ба­тареи, как только те появлялись на каких-либо лужайках в лесу. Это была потрясающая кар­тина: передки не успевали отъехать, как нем­цы, отлично все видевшие с Сопоцкинских вы­сот, в несколько минут превращали в месиво и людей и лошадей.

Отданный вечером 7 февраля приказ гла­сил: «Корпусу, двумя колоннами с артиллери­ей, в полной тишине, двинуться в 12 часов ночи из леса к Гродно. Во главе левой колонны идет 27 пехотная дивизия а правой — 29 пехотная дивизия. Арьергарду полковника Дрейера раз­вернуть все находящиеся в его распоряжении силы на позиции, выбранной в лесу, дабы не дать противнику атаковать с тыла уходящие колонны».

Наступила ночь. Стрельба продолжалась со всех сторон, то утихая, то усиливаясь. К полу­ночи все стихло, и колонны двинулись. Генера­лы продолжали находиться все вместе и Джон­сон, не решившийся стать во главе своей диви­зии, назначил командовать ею того же полков­ника Белолипецкого.

Я, уже с вечера, начал собирать пехоту и к утру 8 февраля у меня было около 16 рот сла­бого состава из всех частей корпуса с офицера­ми. Проще всего было с артиллерией: оба ко­мандира Кисляков 53 артиллерийской бригады и полковник Попов 20 Мортирного дивизиона выбрали позиции в лесу и готовились картеч­ным огнем встретить неприятеля. Иного рода огня вести было невозможно.

Едва лишь забрезжил рассвет, со стороны Гродно начался бешеный артиллерийский и пу­леметный огонь и, в тоже время, со всех сторон в лесу, показались каски немецкой пехоты, на­чавшей атаку на мой арьергард. Затем, немец­кая артиллерия начала обстрел леса, где стояли наши лошади и упряжки артиллерии и мой не­большой резерв из нескольких рот. Помимо этого, при моем арьергарде находились еще тро­феи Махарцевской победы — около тысячи немецких солдат, саперная рота, 5 или 6 офице­ров, орудия и пулеметы. Все они тоже обстре­ливались, как и мы, своими же немцами.

Как впоследствии выяснилось, из трех с по­ловиной дивизий XX корпуса, удалось про­рваться, не будучи замеченными, только одной бригаде из двух пехотных полков. Прочие вой­ска корпуса, тянувшиеся длинными колонна­ми, не смогли воспользоваться покровом темно­ты и выходили из лесу только под утро. Обна­руженные немцами с Сопоцкинских высот, они немедленно были остановлены и расстрелива­лись в упор.

Ни о каком длительном сопротивлении не могло быть и речи. Артиллеристы заклепыва­ли пушки, выбрасывали и зарывали замки, полковые знамена сдирались с древка и тоже разрывались или прятались под одежду.

Пока продолжалась агония главных сил XX корпуса, мой арьергард продолжал доблестно, хотя и безнадежно, сражаться, поражая на прямой артиллерийский выстрел немецкие це­пи, шедшие в атаку на батареи 53 бригады и мортиры.

Я с полковником Кисляковым и его адъю­тантом Кречетовым стояли на небольшой по­ляне у опушки леса. Простым глазом, мы виде­ли, как картечный огонь одной из наших бата­рей укладывал немецкую пехоту, были свиде­телями как, от артиллерийского огня немцев, взлетели на воздух наши зарядные ящики, на­конец, как эту же батарею, на наших глазах, немцы, в конце концов, взяли в штыки.

Дело подходило к концу… Я попытался, од­нако, бросить в атаку бывшую под рукой в ре­зерве роту, но она была остановлена пулемет­ным огнем. Раздались стоны раненых солдат и далеко эта рота не подвинулась. Вокруг нас все больше и больше рвались снаряды, свистели пули,, раня и убивая находившихся возле нас людей и лошадей.

Пленные немцы метались, не зная, как и куда укрыться, среди них тоже начались поте­ри. Помимо пленных, при моем арьергарде на­ходился раненый полковник Отрыганьев. Он тяжко стадал от холода, лежа в какой-то повоз­ке и, не отдавая себе отчета в обстановке, умо­лял отправить его в какой-либо лазарет. Видя что положение безнадежно, я вызвал старшего из немецких офицеров, стоявших неподалеку, и объявил ему, что, не желая держать пленных под обстрелом, я отпускаю их к своим, но с условием что их начальство даст также пропуск нашим раненым в Гродно. Тут же был соору­жен белый флаг с красным крестом, намазан­ным кровью убитой лошади и вручен пленному офицеру вместе с запиской для немецкого ко­мандования, лично мною написанной. Напут­ствуя полковника Отрыганьева, уходившего с немцами в сопровождении врача, я вынул из седельной сумки бутылку коньяку и подарил ему, растрогав его этим до слез.

Через полчаса после ухода немцев, получил­ся краткий ответ от их ближайшего началь­ника, написанный по-немецки: «Вы окружены, вам остается только сдаться».

Бой все продолжался. Стрельба усилива­лась. Вдруг мой верховой конь «Гондурас», еще недавно бравший призы на скачках в Вар­шаве, повалился на землю, сраженный пулей в сонную артерию, и кровь брызнула темной струей на много шагов. Он тяжко захрипел, вздрогнул всем телом и застыл навсегда. При других обстоятельствах моему отчаянию не бы­ло бы конца. Здесь — я почти не почувствовал жалости и спокойно приказал моему верному вестовому Колесникову переодеть мое седло на его лошадь, а себе взять любую из тех, что бро­дили по лесу.

Было около полудня. Ни от одной части сво­его арьергарда я сведений уже не получал. Ар­тиллерия моя расстреляла все снаряды и, частью, уже была взята немцами. От пехоты не осталось и следа, солдаты или сдались или по­прятались в лесу, побросав ружья. Наступил конец. Оставалось или сдаваться в плен или пы­таться куда-нибудь уйти.

Подзываю Колесникова: » Вынь-ка там брат из седла бутылку, да дай чарки от фляжек, по­живее…»

Может показаться странным, но у меня бы­ло предчувствие, что должно случиться какое-то несчастье и поэтому, уходя из Восточной Прус­сии, я уложил в седельные сумы, кроме не­скольких лекарств: бутылку коньяку, бутылку шампанского, четверку чая, сахар и коробку гаванских сигар «Ноу о de Monterey» — пода­рок моей жены. Коньяк порадовал тяжело ра­неного Отрыганьева, а вот эту бутылку шам­панского, не то перед смертью, не то перед тем, как нас схватят через несколько минут живьем немцы, я решил распить тут же под огнем. Бы­ло морозно и холодно, температура для этого благородного напитка самая подходящая.

Обращаюсь к Кислякову: «Ну, полковник, повоевали, выпьем теперь по стакану вина пе­ред тем, как уйти от немцев живыми. Бог зна­ет, где и когда встретимся. И я налил в аллюминиевые чарки шампанского Кислякову, Кречетову, Махрову, себе — они не верили своим глазам. Мы чокнулись и едва выпили как раз­дался страшный удар и среди нас разорвался артиллерийский снаряд. Кисляков, без звука, упал мертвым на землю, застонал раненый его адъютант Кречетов (известный писатель-пуб­лицист Соколов-Кречетов), меня слегка конту­зило, предохранил одетый на голову меховой башлык, Махров и Колесников, стоявшие ря­дом, не пострадали.

Но и эта смерть не произвела большого впечатления, настолько притупились нервы за де­сять дней, проведенных без сна, в боях, в посто­янном напряжении, среди убитых, раненых и умирающих по пути, в грязи, людей и лошадей.

Снова к Колесникову: «Давай коня!» Затем я громко обратился к столпившимся возле меня офицерам и солдатам: «Кто не хочет сдаваться в плен, за мной! Верхом!» Вызвался пехотный капитан с тридцатью конными, его Охотничьей Командой, конечно, Махров с вестовым и двое бравых старо-служащих солдат, артиллерий­ских подпрапорщиков 53-й бригады.

Первой мыслью было стремление во что бы то ни стало прорваться и, затем, скрывшись в лесу, обдумать — что делать дальше. Я хорошо знал Августовский лес еще по мирному време­ни, по моей службе в Вильно, в предвидении войны дважды был командирован для его рекогносцировки. Поэтому я знал несколько убе­жищ, куда вела ни одна лесная дорога. Глав­ное было уйти возможно скорее от немцев и уйти не вперед, а в тыл, ибо впереди ожидал только плен.

Сколько раз я благодарил свою судьбу в те­чении моей долгой жизни, которая, порой, была и жестока и несправедлива, но в пяти прове­денных войнах не оказалась злой мачехой. Так случилось и теперь.

Полевым галопом, с револьвером и винтов­ками в руках, мы промчались мимо немецкой батареи, где прислуга, окончив бой, спокойно отдыхала. Ошарашенный появлением скачу­щей кавалерии, немецкий офицер успел только крикнуть: «Feuer», но солдатам не удалось и зарядить, — мы вихрем пронеслись мимо и углубились в лес, еще долго продолжая идти усиленным аллюром.

В. Дрейер

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА «ВОЕННАЯ БЫЛЬ»

Журнал «ВОЕННАЯ БЫЛЬ» основан Обще-Кадетским Объединением во Франции, в 1952 году и с тех пор издается от его имени.

Со дня основания журнала, ответственным Редактором-Издателем (Directeur-Gene­ral) его является Алексей Алексеевич Геринг, на котором лежит выбор материала и ответ­ственность за содержание каждого номера.

Номером 63 журнала, окончилась подписка на шесть №№ 58-63. Во избежание пере­рыва в получении «ВОЕННОЙ БЫЛИ», Издательство просит Вас озаботиться подпиской на следующие ШЕСТЬ №№ 64-69.

Издательство просит также ПЯТЬ подписчиков, не внесших подписной платы за ис­текший срок и ТРЕХ, не уплативших и за 1962 год внести причитающиеся с них деньги.

Добавить отзыв