Статьи из парижского журнала "Военная Быль" (1952-1974). Издавался Обще-Кадетским Объединением под редакцией А.А. Геринга
Saturday September 24th 2022

Номера журнала

Письма в Редакцию (№ 67)



К СТАТЬЕ В. ЦИМБАЛЮКА «ВЫСОТА 103»

С большим вниманием прочел я в № 64 «ВОЕННОЙ БЫЛИ» статью В. Цимбалюка «Высота 103».

Очень жаль, что в статье своей В. Цимбалюк не указывает, какой именно полк он опи­сывает, так как в этой известной атаке на вы­соту 103 (Сопоцкинские Высоты) принимало участие несколько полков. Прекрасная эта ста­тья является чрезвычайно нужным материа­лом для будущих историков этой войны. К его рассказу мне хочется прибавить еще несколь­ко слов из рассказа моего отца, который уча­ствовал в этом бою и был ранен.

«Наш 102 пехот. Вятский полк (26-й пехот. див) быстро двигался вперед и вверх, развер­нув в цепи все свои четыре батальона. Задание первой цепи, которой командовал, было при поддержке остальных батальонов, штыковой атакой выбить германцев с вершины холма. Перекопанная и намокшая земля не позволяла идти с должной быстротой, но чем выше мы подымались, тем суше была земля и тем быст­рее приближались мы к окопам противника. Немцы подпустили нас без выстрела на 200 шагов и только когда мы с криком «ура» ки­нулись в штыки, нас встретил сильный ружей­ный и пулеметный огонь, а когда подошла и вторая наша цепь, заработала германская ар­тиллерия. Разрывом одного из снарядов было ранено десять человек, в том числе и я, тяже­ло в ногу. Мои солдаты, все перераненные, сде­лали носилки из винтовок и отнесли меня на перевязочный пункт. Было это 10 февраля 1915 года у деревни Кулаковщина».

Георгий Цвецинский

Прекрасная статья В. Цимбалюка «Высота 103», в № 64 «ВОЕННОЙ БЫЛИ», до известной степени, дополняет мою статью в № 57 «Вержболовская группа и гибель XX арм. корпуса в Августовских лесах».

Хотя автор не называет номера дивизии, однако, по содержанию статьи, нетрудно дога­даться, что речь идет о 26-й пехот, дивизии, упомянутой также и в моей статье. Лучшего выбора для действия от Гродно в сторону Ав­густовских лесов, с целью придти на помощь окруженному нашему XX арм. корпусу, не мог­ло быть. Ведь эта наша 26-я пехот. дивизия была расквартирована в мирное время тремя своими полками в Гродно, а одним в Августове. Во всей нашей армии не было другой диви­зии, которая бы, из своего обучения в поле и ежегодных маневров, лучше чем 26-ая знала бы весь район, в котором так трагически за­канчивал свое существование наш славный XX арм. корпус. Не подлежит сомнению, что именно эта 26-я пехот, дивизия лучше какой-либо другой могла выручить из окружения этот, гибнущий по вине генерала Рузского, наш несчастный корпус. Однако, эта, сама по себе правильная, мысль сводилась на нет слишком поздно принятым решением нашего высшего командования. Момент был упущен.

Как уже известно из краткого разбора, так трагически кончившейся, этой операции, дли­лась она целых 14 суток, от перехода немцев в наступление до капитуляции. Казалось бы, что времени было достаточно, чтобы Главно­командующий нашим фронтом принял бы не­обходимые меры для предотвращения катаст­рофы. Но, генерал Рузский, шедший на пово­ду своего, печальной памяти, генерал-квартир­мейстера Бонч-Бруевича, самостоятельно не мог сообразить, что для нашей 10 Армии, да­леко выдвинутой вперед, с ее чрезмерно растя­нутым фронтом и, к тому же, без всяких ре­зервов, назревала страшнейшая катастрофа. А когда некоторые свежие головы, предвидя германский маневр и разгадывая его фаталь­ные последствия, старались предостеречь Глав­нокомандующего, Бонч-Бруевич противился всем этим попыткам, ни на чем не основанны­ми утверждениями, что де«немцы не посмеют этого сделать».

Когда же, наконец, каждому в штабе стало ясно, что вышеупомянутые предостережения стали оправдываться и что наши четыре диви­зии XX корпуса вряд ли смогут теперь выско­чить из германских клещей, в бездорожных Августовских лесах, началась лихорадочная, спешная переброска подкреплений из тыла и с других участков фронта. Если бы вышеупо­мянутая 26-я пехот, дивизия прибыла бы в Гродно хотя бы на восемь дней раньше, ее атака не была бы такой кровопролитной, как описано в статье, а, главное, она помогла бы нашему окруженному XX арм. корпусу про­биться в сторону, уже близкого, Гродно. Но те­перь, исход этой, так живо и наглядно описан­ной В. Цимбалюком, атаки был уже предре­шен. Тот высший начальник, который прика­зал ТЕПЕРЬ эту запоздалую атаку от Гродно в западном направлении, сделал глупость, что­бы не сказать что он совершил преступление и все потери этой нашей славной 26-й дивизии лежат на его совести.

Действительно, ведь не трудно было дога­даться, что с момента положения оружия на­шим XX арм. корпусом (о чем наше командование не могло не знать, хотя бы из победных реляций немцев), такая атака обречена на пол­ную неудачу и вызовет только большие и со­вершенно напрасные потери. Каждому мало-мальски соображающему человеку, должно было быть ясным, что с момента капитуляции нашего окруженного корпуса, германские вой­ска освободились и несомненно не допустят ни­каких наших запоздалых попыток придти на помощь окруженным.

Из всего этого описанного эпизода полко­водческого творчества Рузского, особо следует отметить, с болью и печалью, что эта несчаст­ная атака русской пехоты, описанная В. Цимбалюком, была произведена на построенную нами же сильно укрепленную позицию, кото­рую немцы давно уже совершенно безнаказан­но захватили, а освободившиеся, из августов­ских боев, их войска — прочно ее заняли.

В. Кочубей

ЕЩЕ О КОКАРДЕ

Видно, что А. Земель смешивает кокарду с «репейком», заменившим при Александре І-м, на головных уборах, кисть. Кокарда символи­зировала государство, а репеек только отличал роты. Репейки эти были всех цветов. Крас­ные репейки обыкновенно носились гренадер­скими ротами.

С. Андоленко

К СТАТЬЕ «АТАКА ПОД ЛЕЙПЦИГОМ».

В моей статье оказался пропуск, меняющий смысл всей фразы: Примерно в середине вто­рого абзаца левой колонны на стр. 8 следует читать — «Неаполитанский король шел впере­ди, с ним были кирасиры 1-го корпуса, кото­рых вел Бордесу. За кавалерией в три колон­ны следовали два пехотных корпуса, Виктора и Лористона…» и т. д.

Г. Гринев

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ

Прошу не отказать в двух моих статьях сделать следующие поправки к ошибкам, допущенным при корректуре: 1) в № 64 Во­енной Были» в моем дополнении к статье З. Балтушевского, полковник Белолипецкий Валериан а не Владимир; 2) в статье «Калуш» в № 62 «Военной Были» читать не XXVIII а XVIII арм. корпус. В той же статье стр. 37 стр. 6-я сверху: нужно чи­тать — «на восток, в город Калуш, другое, уездное, более скромное, на юго-восток — в Струтын Вышний.

В. Милоданович

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ

В журнале «ВОЕННАЯ БЫЛЬ» № 66 напе­чатана рецензия В. фон-Рихтера на книгу поль­ского писателя И. Мацкевича, озаглавленную «Дело полковника Мясоедова», в которой ав­тор рецензии, между прочим, пишет: «описы­вая постыдный процесс Мясоедова, автор не раз упоминает капитана Ген. Штаба Бучинского, в роли свидетеля; если это тоже лицо, по­мещающее статьи на военные темы в «Русской Мысли», так это ему прежде всего следует ознакомиться с книгой И. Мацкевича и выска­заться по этому поводу»

В ответ на это предложение В. фон-Рихте­ра, я должен сообщить, что автор, помещав­ший до 1964 года в «Русской Мысли» статьи на военные темы, но не помещающий их боль­ше и упоминаемый г-ном Мацкевичем капитан Ген. Штаба Бучинский — одно и то же лицо. Я очень благодарен за совет прочесть книгу Мац­кевича, но, к сожалению, лишен этой возмож­ности, потому что не знаю польского языка и буду ожидать перевода этой книги на русский или французский языки.

По поводу моего участия в этом, постыдном для русского правосудия, процессе я могу дать нижеследующие объяснения.

В феврале 1915 года, когда 10-я армия ге­нерала Сиверса, занимавшая Восточную Прус­сию, была разбита и отброшена к Неману, а ее XX корпус — окружен и капитулировал в Августовском лесу, для обороны крепости Ковно, был сформирован особый Козловорудский От­ряд, который занял, заранее укрепленную Козловорудскую позицию, построенную на за­падной опушке большого леса, носящего то же название и имевшую назначением усиление обороны левобережных фортов крепости. Этот, наспех сформированный отряд, состоял из бригады 68-й пехот, дивизии, бригады Опол­ченцев, Донского казачьего полка, 1-й гвард. кавалер, дивизии и 2-й бригады 2-й гвард. ка­валер. дивизии. Гвардейская кавалерия назна­чалась для охраны флангов укрепленной по­зиции, которые, буквально, «висели в возду­хе», так как и к северу и к югу от них не бы­ло ни одного солдата.

Начальником этого Козловорудского От­ряда был назначен врем. командующий брига­дой 68-й дивизии полковник Александров, а начальником его штаба — пишущий эти стро­ки. Штаб разместился в деревне Козлова Ру­да, лежащей на шоссе Ковно-Кенигсберг. От­ряд находился в непосредственном подчине­нии коменданта крепости генерала лейтенанта Григорьева.

Однажды, кажется в начале марта, я был вызван к начальнику штаба крепости генералу Бурковскому, который конфиденциально сообщил мне, что в крепость приехал, командиро­ванный Ставкой, жандармский полковник Мя­соедов, якобы для организации агентурной разведки, а в действительности для установле­ния наблюдения за ним, так как он подозрева­ется в сношениях с неприятельскими штаба­ми. Генерал добавил, что, в случае приезда Мя­соедова, на Козловорудскую позицию, нам сле­дует быть очень осторожными и, не показывая своих подозрений, не сообщать ему ничего вер­ного о составе и положении нашего Отряда. Я передал полковнику Александрову все указа­ния генерала Бурковского.

Через несколько дней в Козлову Руду дей­ствительно приехал полковник Мясоедов в со­провождении чиновника в форме военного ми­нистерства, которого Мясоедов рекомендовал как своего секретаря. Впоследствии оказалось, что чиновник этот был не секретарем его, а агентом контр-разведывательного отдела Став­ки, на которого и была возложена слежка за Мясоедовым. К нам в хату вошел высокий, очень представительный, элегантно одетый жандармский полковник, который, предста­вившись, показал письменное разрешение ко­менданта крепости для посещения Козловорудской позиции и объяснил, что он организу­ет агентурную разведку и хочет знать, где, то есть в каких местах лучше переправлять сво­их агентов. Не расспрашивая ничего о составе и о расположении нашего Отряда, Мясоедов спросил, где и как можно безопаснее перехо­дить на немецкую сторону. Я советовал ему на­правлять агентов не через фронт позиции, а в обход ее флангов, правее и левее расположе­ния гвардейской кавалерии, охранявшей эти фланги.

Мясоедов оказался интересным собеседни­ком, живо рассказывая нам о своей деятель­ности жандармского офицера на большой по­граничной станции Вержболово, а также о сво­их успехах в области агентурной разведки, дающей, якобы, Ставке ценные сведения о пла­нах и намерениях германского командования. Он провел у нас, в Козловой Руде, два-три ча­са и уехал на автомобиле в Ковно.

Это была моя вторая или третья встреча с Мясоедовым. До приезда в Козлову Руду, я видел его мельком в штабе крепости, но не имел случая с ним говорить. Я должен отме­тить, что его поведение у нас в штабе не толь­ко не могло навлечь на него каких-либо подо­зрений, но было просто совершенно естествен­но, нормально и вполне корректно. Я спросил его о младшем брате, которого знал по Офи­церской Кавалерийской Школе в Петербурге, где он был офицером постоянного состава. Че­рез несколько дней, я увидел Мясоедова в по­следний раз, в зале офицерского собрания Варашвской Цитадели, в качестве обвиняемо­го в ужасном преступлении, перед полевым судом, специально созванным для его осужде­ния.

Вскоре после визита Мясоедова в Козлову Руду, я получил приказание штаба крепости выехать в Варшаву для показаний на суде над Мясоедовым. Перед отъездом в Варшаву, я явился начальнику штаба крепости и не мог не высказать ему своего удивления по поводу мо­ей командировки в суд над Мясоедовым, с ко­торым я говорил только один раз и поэтому не могу знать ничего о его шпионской деятельно­сти. На это, умудренный опытом, Бурковский мне ответил, что дело Мясоедова — дело «осо­бенное», говорить о нем много не следует и по­советовал мне говорить на суде только о фак­тах и отнюдь не делать никаких собственных заключений.

Я выехал в Варшаву с первым отходившим поездом и, переночевав в отеле «Бристоль», утром явился в Цитадель, где, в зале офицер­ского собрания, заседал полевой суд, судивший Мясоедова. Я не могу дать подробного описа­ния этого судебного заседания, так как оно по­требовало бы слишком много времени и места. Скажу только, что свидетелей вызывали в зал суда, лишь на время их показаний, а затем, мы присутствовали только при чтении приговора Мое показание продолжалось не более пяти ми­нут, в течение которых я рассказал подробно о приезде Мясоедова в Козлову Руду и о на­ших разговорах с ним.

Что касается чтения приговора, то вся эта сцена, носившая не только тяжелый, но даже трагический характер, никогда не изгладится из моей памяти. В большом, нетопленном зале было очень холодно и все судьи, подсудимый Мясоедов и все присутствовавшие сидели в шинелях. За большим столом сидели четыре члена суда, а перед ними — Мясоедов. Поодаль у стенки сидел единственный свидетель ВСЕ­ГО происходившего, комендант Цитадели гене­рал Турбин. Приговор, который прочел один из членов Суда, не содержал ни малейшего указания или доказательства на сношение Мя­соедова с противником и на его измену, вероят­но потому что ни один из свидетелей не мог таковые доказательства привести. Как это ни покажется удивительным, Мясоедов был при­сужден к смертной казни за «грабежи» и «ма­родерство», которые он будто бы произвел во время занятия нашими войсками Восточной Пруссии…

При произнесении слов «к смертной казни через повешение», Мясоедов покачнулся, но удержался на ногах, ухватившись за спинку стула. Желая снять с себя всякое подозрение в соучастии в осуждении невинного человека, я восемь лет спустя, в 1923 году, смог предать гласности подробности моего участия в деле Мясоедова. Моя статья, озаглавленная «Суд над Мясоедовым» была напечатана в одной из книг журнала «Архив русской революции» за 1923 год. Интересующимся подробностями этого дела, я рекомендую прочесть эту мою статью.

Считаю нужным добавить, что в этой статье я оценил дело Мясоедова точно так же, как оценил его польский писатель Мацкевич, то- есть как принесение в жертву каким-то неиз­вестным политическим или личным интересам, совершенно невиновного человека. В 1923 го­ду, все участники этого дела были еще живы, поэтому, желая обелить невинно казненного, но не желая обвинять кого бы то ни было, я обозначил фамилии всех участников только начальными буквами и подписался «Б. Б-кий». В конце моей статьи, я высказал следующее заключение: (передаю не дословно, но ручаюсь за верность смысла): «Поражение наших ар­мий в Восточной Пруссии, Самсонова в авгу­сте и фон-Сиверса в феврале, надо было чем- либо объяснить и снять ответственность с выс­шего командования и переложить ее на шпио­на. Если его не могли поймать — то его надо было выдумать». И последней фразой моей статьи была следующая: «смерть Мясоедова была нужна толпе подобно тому как в 1912 г. московской толпе была нужна смерть купече­ского сына Верещагина».

В заключение, я хочу сказать несколько слов по личному адресу рецензента Владими­ра фон-Рихтера. Полстолетия тому назад, ко­гда я командовал 1-м эскадроном Владимир­ского уланского полка, в моем эскадроне был младшим офицером корнет Владимир фон- Рихтер. Насколько помню, он был воспитан­ник Пажеского корпуса и сын генерала, коман­довавшего пехотной дивизией в Белостоке. В полку, в товарищеской среде, его фамильярно звали Валек Рихтер.

Если нынешний сотрудник «Военной Бы­ли» Владимир фон-Рихтер и украшавший ко­гда-то своим присутствием желтые ряды Вла­димирских улан корнет «Валек» Рихтер — одно и то же лицо, то я шлю ему привет его старого командира.

Б. Бучинский

В своем «Письме в Редакцию» в № 65 на­шего журнала, полковник А. Рябинин говорит о том, что трубачи Елисаветградского и Бело­русского гусарских полков сидели на серых лошадях, в то время как основная масса полка была вороная и караковая. На его вопрос «мо­жет были и другие кавалерийские полки, имевшие у трубачей лошадей не полковой ма­сти» я могу ответить, что и в моем 13 гусар­ском Нарвском полку трубаческий взвод имел серых лошадей, тогда как полковая масть бы­ла вороная и караковая.

Подполковник Н. Аладьин

НЕОПОЗНАННЫЕ ЗНАКИ

В моем собрании знаков, есть еще шесть, опознать которых не удалось до сих пор. Об­ращаюсь к читателям «Были» с просьбой по­мочь мне разгадать поставленные этими знака­ми загадки.

  1. Бронзовый, посеребренный знак, академи­ческого типа. Под орлом два скрещенных меча, а на щитке орла, буква «С», т. е. сто­летний юбилей.
  2. Серебряный орел, с одной опущенной, а дру­гой поднятой головой, типа орлов на гвар­дейских киверах, эпохи Александра 1-го, а на нем золотой вензель Имп. Александра ІІІ-го. Знак безусловно воинской части, на винте.
  3. Авиационный знак, который отличается от знака офицерской воздухоплавательной школы тем, что на щитке его, под короной, не государственный орел, а вензель Госуда­ря. Между мечей поставлено вертикально орудие, что дает мысль о противоаэропланной артиллерии.
  4. Знак работы «Фаберже». В центре Москов­ский герб на красном кружке. Крест состав­лен из 4-х белых, с синим ободком, щитков, а между ними двуглавые орлы. На щитках вензеля Имп. Петра 1-го, Екатерины ІІ-й, Александра 1-го и Николая ІІ-го. Знак но­мерован.
  5. Знак вероятно какой-то гимназии. Серебря­ный позолоченный венок, на который поло­жены вензеля Александра 1-го и Николая ІІ-го. Наверху венка государственный герб, а под ним, на синей ленте, юбилейные го­ды «1811-1911». Внизу, на щите синей эма­ли, литеры «А.Л.Г.».
  6. Знак 200-летнего юбилея. Серебряный, по­золоченный венок, а на нем, под Император­ской короной, вензеля Императоров Петра 1-го и Николая ІІ-го, последний почему-то латинской буквой. Внизу, два скрепленных ключа (герб г. Риги), а на них две буквы «СС».

С. Андоленко


Голосовать
ЕдиницаДвойкаТройкаЧетверкаПятерка (Не оценивали)
Loading ... Loading ...





Похожие статьи:

Добавить отзыв