Статьи из парижского журнала "Военная Быль" (1952-1974). Издавался Обще-Кадетским Объединением под редакцией А.А. Геринга
Saturday September 24th 2022

Номера журнала

Плен и побег. – В. Рыхлинский



Это произошло 9 августа 1920 года по ста­рому стилю, когда 3-я батарея 13-й артилле­рийской бригады, простоявшая целое лето над Днепром, в деревне Рубановка, получила при­каз отступать.

Начинался рассвет, когда наши кони, уто­мленные длинным ночным переходом, реши­тельно остановились… Только две наши подво­ды стояли на широкой степной дороге. Боль­ше никого. Батарея, по-видимому, ушла далеко вперед… Темно-лиловые и сиреневые тени бе­жали прочь от восточной стороны неба, давая все больше и больше простора бледно-желто­му зареву восхода… Как во сне прошла эта ночь. В глубокую полночь было приказано ба­тарее немедленно выступать из деревни. Крас­ные, в большом количестве, прорвались через Днепр, можно было предполагать — у Кахов­ки, где уже в течение многих дней шла без пе­рерыва упорная битва. Грохот едущих на ры­сях орудий, скачущие конные, все в густых об­лаках пыли, от чего и без того черная южная ночь делалась еще более непроницаемой. Огром­ное село совершенно притихло в ожидании, ка­залось, чего-то важного, значительного…

«Вы поедете с нестроевыми», сказал пору­чик X., наш «фельдфебель», вбежавший на мгновение в мою хату. Моя болезнь, дизенте­рия, давала себя знать: внезапный озноб и жар, прерывчатый, беспокойный сон, не дававший отдыха спутали все события, реальное перепле­талось с болезненными грезами. Господствова­ло ощущение полной безучастности к всему окружающему. Не помню, как вскарабкался я на воз. Уже далеко за деревней я очнулся и взглянул на лица спавших на телеге солдат. Бледный свет восхода придавал им оттенок мертвенной бледности и бесконечной усталости. Снова мгновения забытья, снова я очнулся…

Возница по-прежнему возился у коней. Мы продолжали стоять на том же самом месте. При свете разгорающегося утра было видно в версте бесконечное, раскинувшееся на горизон­те, какое-то селение. Вдруг внезапный толчок сердца. Раньше, чем сознание отдало отчет в происходящем, все мое существо пронизала безотчетная тревога…

С правой стороны далекого села скакали, еще крошечные, конные фигурки, которые уве­личивались с каждым мгновением. Их было много. Быть может, несколько сотен… Ни один звук не долетал оттуда. Это могли быть наши всадники, догоняющие ушедшие вперед части, промелькнула мысль. Это было правдоподоб­но, но инстинкт говорил что-то другое: чуял опасность. Появилось желание спрыгнуть с те­леги, взять карабин и спрятаться в густых за­рослях подсолнечников… Но страх быть смеш­ным удерживал меня на месте… Проснувшиеся солдаты… Их всего пять: фуражир, телефо­нисты и кузнец. В их широко раскрытых гла­зах я читаю страх. Они тоже вглядываются в приближающиеся конные фигурки…

«Господин поручик, это — красные!», гово­рит мой сосед и его правая рука тянется к яр­ко-алому погону с нашивками фейерверкера…

Развернувшись в лаву, к нам скачет не­сколько десятков всадников; с каждым мгно­вением они растут, уже видно, как поблески­вают у них в руках обнаженные шашки… Ощущение тошнотворной слабости разливается по всему телу… «Но, может быть, все же это наши?» Нет, теперь отчетливо видно развева­ющиеся по ветру шинели старого русского об­разца, сомнения нет: это — красные! Как ни странно, чувство расслабления прошло и сме­нилось каким-то, еще неиспытанным в жизни спокойствием, похожим на окаменелость. Со­скочил с подводы и стою рядом.

Миг, и вокруг нас всадники, круто осажи­вающие разгоряченных коней… Один из них подскакивает ко мне и как бы в раздумьи спу­скает занесенную шашку… «Давай деньги», хрипло кричит он. Даю ему, говоря, «да пригодятся ли тебе, ведь это — врангелевские». «Да­вай», и слегка подносит шашку… Даю ему не­сколько или, вернее, все, пятисотки. Он берет, не считая, круто поворачивает к подводе (там были все вещи офицеров и солдат нашей бата­реи), около которой столпились кавалеристы. С шумом и криком они делят богатую добычу, вид которой заставляет их забыть все окружа­ющее… Первые мгновения опасности миновали, наступила реакция, дрожь бежит по всему те­лу; начинаю быстро ходить около подводы, что­бы привести в порядок мысли, которые сум­бурно пляшут в голове…

«Скажите, следует ли за вами кто-нибудь?» обращается ко мне молодой, 25-летний кавале­рист. Его красивое лицо, интонация голоса, вы­дают интеллигентного человека. На голове фуражка с желтым околышком и вместо крас­ной звезды, подобно другим всадникам, укра­шена серебряным значком с конской головой, окруженной подковой, тоже серебряной. Это одно делает его симпатичным. Завязывается разговор. Говорю ему, что батарея вышла из деревни первая, спрашиваю, где она? «Далеко впереди… Ваш фельдфебель (поручик-артил­лерист), к несчастью, вздумал сопротивлять­ся… Его зарубили…» «А как называется ваша часть?» — спрашиваю. «Первый Варшавский гусарский полк», получаю ответ от всадника, к которому обращаются: «Товарищ командир»…

«Вы получите конвойных и отправитесь в тыл…».

Мчимся в пустой уже телеге мимо какого-то селения. Рядом с нами, на рысях, конвой­ные. Завязывается разговор с победителями. Мои солдаты в одном белье, по странной слу­чайности я сохраняю свою одежду. Это при­влекает внимание одного из кавалеристов, мальчугана, судя по говору — казака. Одет он, действительно, из рук вон плохо: старая за­щитного цвета рубашка и штатские полосатые брюки… «Раздевайся, товарищ-офицер, а то мне ничего не досталось… Все равно, будешь слу­жить, все от советов достанешь…» Делать не­чего, а кроме того — приличный выход из пло­хого положения: сохраняю погоны, — ни за что не хотел их сам сорвать… Отдаю все об­мундирование и прекрасные офицерские рей­тузы. Взамен получаю какой-то поношенный английский мундир, вытянутый из мешка мо­его конвойного. Остаюсь в белье. Солнце Тав­рии греет хорошо…

На одном повороте остановились, ожидаем огромную колонну подвод. Весь наш батарей­ный обоз попал в плен. Слава Богу, ни одного орудия. У солдат и офицеров сконфуженный вид. Друг другу неловко улыбаются. Обмени­ваются короткими фразами. Двух обозников не досчитывается: пытались удрать. Их догна­ли конные и зарубили. Батарея ушла еще ночью куда-то влево от дороги…

Мчимся на рысях дальше. Завязывается благодушная беседа с конвойными, отношения становятся превосходными, лучшего желать нельзя. Закрадывается мысль: впрямь ли это правда, что большевики уже не те, что были раньше, о чем у нас давно ходили разговоры… Взявший нас в плен «Первый Варшавский гу­сарский полк» считает в своих рядах много по­ляков, белоруссов, но немало и казаков. Все всадники сидят на прекрасных кровных ко­нях. Курьезно: победители и пленные говорят на одном и том же языке… По-видимому, добы­чи много, так как наиболее раздетым из нас, в том числе и мне, дают старое и поношенное обмундирование… Всех нас страстно интересу­ет один вопрос: «Что с нами будет?»

«Не бойтесь, товарищи», покровительствен­но говорят наши конвойные, «никаких расстре­лов теперь нет, ныне порядок… Можете быть спокойны». Кто-то говорит, что это Брусилов отдал приказ щадить, в течение 15 дней, взя­тых в плен белых…

Подъезжаем к селу. Из-за села непрестан­но бухает батарея полевой артиллерии. Как нам говорят конвойные, белые далеко отбро­шены от Днепра прорвавшейся у Каховки в огромном количестве красной кавалерией. Крым будет взят не сегодня-завтра. Больно сжимается сердце при мысли о таком траги­ческом обороте дела.

При въезде в село встречаем пехоту. До не­возможности оборванные люди. Некоторые в красных рубашках и с обязательными ручны­ми гранатами у пояса. Крики «господа» и кош­марная ругань. Ругаются также с кавалери­стами, захватившими лучшую часть добычи и, что главное, не позволяющими пехотинцам грабить пленных…

Эти крики, ругань, выражения ненависти сильно действуют на пленников, понижая их настроение. Но самое тяжелое — это встреча с обгоняющими нас транспортами раненых, по огромному количеству которых можно было судить что успех красных дается им весьма и весьма трудно. Казалось, что если бы эти обо­рванные люди, с коричневыми пятнами засох­шей крови на белых перевязках, имели хоть немного сил, они бы нас разорвали руками… «Чего смотреть… Перерезать их надо… За что нас бьют…», кричали раненые, силясь при­встать с подвод… Должен сказать, что было жутко и приятно видеть и слышать вой бес­сильного врага…

Смеркалось, когда нас построили около штаба 51-ой сибирской стрелковой дивизии, чтобы вести далее. Здесь отделили офицеров от солдат. Нас, офицеров, набралось около 40-50 человек. Два или три нашей батареи, около де­сятка моих знакомых по 3-ей конной дивизии и других незнакомых. Узнаю сотника, который перешел в магометанство, чтобы иметь больше веса в глазах чеченцев своей сотни. Это был красивый молодой человек из кадровых офи­церов кавалерии.

Что-то было тоскливое в этом вечере: солн­це садилось среди бурых туч. Дул сильный ве­тер, неся удушающий запах разлагающихся конских тел, что массами, со вздутыми живо­тами, подняв к небу сведенные судорогой око­ченелые ноги, валялись вокруг в степи… Повидимому, здесь была горячая схватка.

Жуткий вид имел дом, где помещался штаб советской дивизии: выбитые окна, измятая и загаженная экскрементами трава сада, безжа­лостно изломанные фруктовые деревья — все носило печать непередаваемо варварского отно­шения ко всему там, где только прошли совет­ские войска, одаренные, как потом мне приш­лось убедиться, удивительной способностью загадить, именно — загадить все, что попада­лось по пути — сады, железнодорожные ли­нии, вокзалы, переулки…

Нас повели новые конвойные. Вступили в разговор. Постепенно начали корить, приписы­вая нам все ужасы гражданской войны и, в конце концов, стали злобно ругать. Пришлось искренно пожалеть взявших нас в плен кава­леристов.

Наши солдаты, по-видимому, начинают осва­иваться с новым для них положением; слыш­ны смех, шутки и, по временам, пение. Меня приятно поражает деликатное отношение сол­дат моей батареи к своим офицерам. Если нет посторонних, то они по-прежнему величают нас по чинам с прибавлением «господин». Думаю, что это результат корректных взаимоотноше­ний между старшими и младшими чинами, ца­ривших на службе.

Ночевали в Каховке, на небольшом двори­ке, окруженном кирпичными постройками. Офицеры и солдаты повалились все в кучу на землю, усеянную лошадиным пометом. Не спа­лось, несмотря на усталость. Слишком резкая перемена произошла для меня в окружающей обстановке, такой отличной от той, в которой я жил… и еще так недавно… Я ввергнут в «но­вый мир»… с восходом солнца, нет еще суток… Но неужели я так постарел душой, что цепля­юсь за старые формы бытия?… Может быть, действительно в России идет созидательная ра­бота, которой мы, белые, в слепом упрямстве только мешаем, и что нет уже разнузданной черни Пугачевщины первых времен револю­ции?

Наполовину серьезно, наполовину шутя, говорили в армии во время ожидания посадки на корабли в Новороссийске, что мы поменя­лись с красными ролями и что они дерутся за «Единую и Неделимую», а мы, признающие

всякие государственные новообразования, толь­ко вредим новым «Иванам-Калитам»… Все это слышанное подкреплялось воззванием Бруси­лова, обращенным к нам, в котором он увеще­вал забыть внутренние раздоры перед лицом внешнего врага, — в те времена Советы вели войну с Польшей… И все же, несмотря на все эти аргументы, было что-то в этом «новом ми­ре» органически неприемлемое, что-то с чем, я чувствовал, не было сил примириться. От­талкивающе действовало смешение ультра новых слов и девизов с чудовищной, варварской грубостью в нравах красных…

Был полдень, когда нас провели понтонным мостом через Днепр. Здесь встреча с батареей 150 мм. французских орудий типа 1878 г., ко­торыми был вооружен 8-ой дивизион тяжелой артиллерии «Е», где я начал службу в артил­лерии*) осенью 1917 года, бросивши навсегда опостылевшую мне пехоту… Эти орудия, иду­щие к югу, воскресили в моей памяти трагиче­ский конец милых моих товарищей, офицеров 8-го дивизиона… Мы стали в декабре 17 года под Киевом. Я попросился в отпуск в Киев. Солдаты давно разбежались по домам, кони были розданы крестьянам, которые их спасли от голодной смерти. Оставались только офице­ры. Когда, два или три дня спустя, я возвра­щался пешком из отпуска, меня встретил по дороге, в поле, крестьянин, бывший солдат: «Возвращайтесь домой, откуда пришли, Ваше Благородие, никого нет в живых: ночью приш­ла банда дезертиров и перестреляла всех офи­церов батареи».

Мы остановились у белого одноэтажного дома, где помещался штаб группы в городе Б. На пыльных улицах почти совершенно не вид­но жителей. Без перерыва идут войска к фрон­ту с массой артиллерии… Что можно сделать против этого живого потока вооруженных лю­дей, — наша армия так малочисленна!…

Вышедший молодой человек в черном поно­шенном костюме военного покроя, по выправке — бывший офицер, вежливо приглашает нас войти. Здесь будет допрос. Входим в огром­ную комнату. По стенам развешены пестрые

*) Эти орудия, дальнобойные, стрелявшие 40-кило­граммовым снарядом на одиннадцать километров, от­личались чрезвычайною точностью. Их недостатком была известная медленность стрельбы и отсутствие панорамы; прицел был гониометрический, требующий поправок после каждого выстрела, что вызывало не­обходимость большого опыта со стороны прислуги, так как откат, хотя смягченный «башмаками» на ко­лесах орудия, был очень чувствительный при отсут­ствии компрессора.

Из окна перевязочного пункта в Шалон-сюр-Марн, в мае 1940 г. я видел, как выкатывали эти же орудия, запряженные слабыми лошадками, чтобы перебро­сить их на отходящий фронт. Не знаю, как они ис­полнили свою службу.

плакаты с революционными призывами… За одним столом сидит высокий блондин в воен­ного покроя костюме и желтых сапогах. «На­чальник разведывательного отделения», шеп­чет нам наш проводник в черном, «я — его адъ­ютант…». Вызывают по одному офицеру к сто­лам, начинается допрос. Допрашивающие тоже бывшие офицеры, чего они не скрывают. До­прос постепенно принимает характер беседы. Отношение к нам любезное, как должно быть между коллегами. Кто-то из наших попросил воды… Властный окрик: «Вестовой, воды!» И через мгновение, в окаменелой позе, с подно­сом в руках, стоял на вытяжку паренек в ста­рой русской форме, такой обыкновенный мо­лоденький солдат…

«Одного не понимаю», говорит при допросе адъютант, «чего вы деретесь? Вас постоянно бросают на произвол судьбы начальники, когда плохо, а сами эвакуируются… Тоже самое было со мною под Одессой, когда я служил у Дени­кина… Попал к красным… И я на офицерском положении. Это не то, что быть рядовым, как вы служили у себя в белой армии. Есть весто­вые, отдельная столовая, дисциплина в армии строгая… Чего же вам более? Впрочем, сами увидите, когда будете служить. В расстрелы не верьте, это было когда-то. А теперь пожалуй­те, товарищи, вас хочет видеть начальник группы, товарищ Фрунзе…».

Оживленная, подбодренная толпа пленных офицеров выходит на улицу. «Все не так сквер­но в красной армии… Может быть получим по эскадрону…» раздаются голоса совсем развесе­лившегося сотника и других из туземных пол­ков. Другие молчат или стараются не глядеть на говорящих. «Сволочь и больше ничего», злобно шепчет кто-то около меня.

Через огромную комнату, сплошь застав­ленную неистово стучащими телеграфными ап­паратами, нас вводят в небольшое помещение с мягкой мебелью, с разбросанными на столи­ках газетами, на которые пленники набрасыва­ются с видом изголодавшихся по печатному слову людей. «Революция там-то», «Победа коммунистов» и т. д… Мне становится тягост­но и тоскливо только от этих победоносно крик­ливых заглавий статей. В памяти проносится образ брошенной усадьбы, бесконечно печаль­ный и ветренный заход солнца, изломанные деревья и запах трупов и экскрементов… «Не­ужели так будет всюду?»

Нам приходится подождать: начальник группы занят. К нему только что пошел с до­кладом начальник штаба.

Молоденький адъютант лезет из кожи, что­бы занять нас, угощает папиросами, беспрерыв­но вестовые приносят стаканы свежей воды, — августовское солнце дает себя знать.

Начался прием. В кабинет начальника груп­пы входят по два человека. Расспрашивать их неудобно в присутствии адъютанта. К тому же он приглашает меня жестом вместе с моим то­варищем по батарее, заведующим боевым обо­зом батареи, скромным и застенчивым пору­чиком запаса, войти в кабинет начальника группы. Принимает нас начальник штаба, кото­рого я только что видел с бумагами под рукой. «Входите, господа из Кобленца», приветство­вал он нас. Это приветствие рассмешило и вос­хитило меня — первый раз я отчетливо опре­делил мою позицию в этом конфликте. Конеч­но, больше ста лет тому назад, не будучи без­раздельно преданным “Людовику ХVІ-му, я находился бы именно в Кобленце, с господами в белых париках, а не с «санкюлотами»… Это фатально, но не могло быть иначе… Смеясь, я усаживаюсь перед господином, плотным, с ры­жей холеной бородой. Он сидит за большим столом, на котором лежит разложенная карта. Жестом приглашает садиться и предлагает па­пиросы и несколько, чисто технических вопро­сов: «Сколько имеет ваша батарея снарядов?»

Отвечаю за моего застенчивого сотовари­ща, который одобрительно кивает головой, хо­тя знает, что вру — «1.500» (а было, может быть, 800 или 900 гранат). «Кто командует ба­тареей, бригадой и т. п.?» Сильным голосом, в котором звучат нерусские нотки, начальник штаба говорит: «Скажите, товарищи, неужели у вас, в Крыму, существует надежда победить советскую республику? Подумайте, какое за­блуждение сражаться против целой России! Совершенно точно определяет товарищ Троц­кий взаимоотношение Крыма к советской рес­публике, говоря, что Крым — это брелок на жилете России. Мы вас считаем попросту бун­товщиками против законного правительства. Вы только мешаете организационной работе, которая успешно проведена в северных частях республики. Вы сами увидите, как налажена жизнь в центре. То, что было в первые дни ре­волюции, прошло бесследно. Могу вас только поздравить, что попали в плен теперь, а не при ликвидации Крыма, — к 15 сентября мы долж­ны взять Крым, как категорически приказал товарищ Троцкий. Уже теперь я могу считать белых отрезанными от Перекопа; Барбович уничтожен». Затем говоривший приподнялся, пожал нам руки, прибавив: «Вы же, относи­тельно своей судьбы, можете быть совершен­но спокойны…». Прием окончился.

Грязный, вонючий, целиком покрытый вся­кого рода гниющими отбросами, преимущест­венно корками арбузов, маленький дворик, окруженный кирпичной стеной, был нашим этапом. Здесь нам выдали «паек» на дорогу: 3/4 фунта черного, дурно выпеченного хлеба и несколько золотников сахарного песка. Этот голодный режим оказался чудесным лекарством: дизентерия исчезла, с каждым мгновени­ем я чувствовал приток сил, желание бороться с судьбой.

Мы выступаем в дорогу. Будем марширо­вать еще несколько дней, этапами, пешком, к большой железнодорожной узловой станции, откуда поедем в неизвестном направлении. Тя­желый зной давит нас. Будущее волнует и тянет, хочется увидеть то, что находилось по другой стороне огня, то что нам, белым, было скрыто… Та обетованная земля, существует ли она? Не верится почему-то…

Каховка осталась далеко за нами, а мы все идем к северу. Пересекаем бесконечные, вытя­нутые вдоль широкой пыльной дороги, селе­ния, где наше появление, к моему удивлению, не вызывает ни злобной радости, ни жало­сти… Ночуем почти без всякой охраны, в ча­стных домах, или на дворе — осень обещает быть прекрасной и теплой. Кажется, никто не собирается бежать, а это так легко сделать… Повидимому обещания красных подействовали положительно и успокоили недоверчивых… На одном привале, совсем недалеко от Днепра, нас обгоняет группа, по-видимому начальствующих. Один из них, приближается к конвойным и указывая на меня, говорит: «Это хороший че­ловек…». Я узнаю солдата из бывших красных, с которым раз, в лунную ночь, будучи дежур­ным офицером по батарее, я долго болтал… Он, хорошим русским языком, описывал успехи «советского строительства».

Я продолжаю голодовку, которая лечит ме­ня от дезентерии. На четвертый день чувству­ется голод выздоравливающих. Все симптомы болезни и слабость исчезли. Первый раз по­жираю паек — черный хлеб и прилив сил дей­ствует на меня опьяняюще.

Однажды, уже под вечер, мы находились около какой-то, довольно значительной, же­лезнодорожной станции. То что я увидел за­ставило забиться сердце: перед нами стоял по­езд — наша обычная «база» танкового отряда. Длинные платформы с погруженными на них четырьмя «Марк 5», затем такие же длинные товарные вагоны, по-видимому, мастерские, от­куда доносился стук молотков, смех и разгово­ры. А по середине состава, несколько пульманов­ских вагонов, все 2-го класса, где, как в нашей армии, жил состав отряда.

Я не выдержал и ринулся к одному из этих вагонов, чтобы поболтать с танкистами. Здесь мое удивление дошло до пределов: меня встре­тили мои товарищи по танковой школе в Та­ганроге. Все молодые кадровые офицеры, один в черном с подкрученными немного по старой моде, усами, другой, железнодорожник… Те­перь, без серебрянных погон, с красной зве­здой на фуражках, они казались мне чужими. Это впечатление рассеялось после нескольких приветственных слов и горячих рукопожатий. «Скажите, так вы на службе? Так это правда? В штабе группы, взявшей нас в плен, мне обе­щано командование танковым отрядом…» — «Сделайте все от вас зависящее, чтобы не по­пасть на командный пост… Сегодня вы коман­дир, а завтра в подвалах особого отдела. Мы все остаемся подозрительными. Мы покаместь нужны, а потом, научим обращаться с танка­ми, «они» постараются вывести нас в расход… Бегите, пока это возможно…».

Не имел времени больше разговаривать с моими бывшими товарищами, но все то, что они сказали позволило мне принять решение, которое я постараюсь осуществить, когда буду ближе от города моей молодости — Киева.

Снова мы идем. Просим у населения еду. Нам не отказывают, а даже дают «керенки», которые еще в ходу. Нас не стесняют надзо­ром, нужно только быть во время на сборном пункте. В одном городке я обедаю (за получен­ную «керенку«) в государственном ресторане. Сколько калорий содержал этот обед, не знаю, но наверное не больше 200. О вкусе не говорю.

Наконец мы в Екатеринославе. Здесь снова удивляюсь с какой быстротой белые превра­щаются в красных. До сего времени я наблю­дал превращения в обратном порядке: крас­ный, взятый в плен, почти тотчас становился нашим солдатом. Удивили меня чеченцы на­шей «Дикой» дивизии, которые в конном строю, с песнями, но конечно, без погон, шли по улицам города в неизвестном для меня на­правлении. Не меньше мы были удивлены на­шим сотником-магометанином, который, обни­мая свою возлюбленную, куда-то покатил на извозчике, делая нам прощальный жест сво­бодной рукой…

Здесь погрузка. Нам даны товарные вагоны, в которых везли лошадей. Поезд трясет нас целую ночь, чтобы остановиться почти на це­лый день на большой, узловой станции. Мы свободно гуляем, выходя в городок, где торгов­ки, за мелочь дают нам больше чем другим по­купателям, зная что мы «пленники». Странно. Симпатия к «образованным людям», как ска­зала мне одна милая торговка…

Здесь же неприятная встреча с «курсанта­ми-кавалеристами». Они возмущены, что нас не расстреляли. «Почему ваш командующий, Кутепов, приказал расстрелять 300 курсан­тов?» — говорят, с ненавистью смотря на нас. Стало легче, когда поезд с курсантами тронул­ся и отошел…

Проходя около стоящего поезда, такого же как наш, слышу что кто-то меня зовет: «Эй, белый, иди сюда…» Передо мною, в вагоне, оборванный субъект с рыжими подкрученными усами, его смеющееся лицо украшено, вещь достойная удивления, золотым пенсне». Скажите, вы голодны? И нет денег?..» «Хорошо, вот вам…». И в вытянутой руке несколько «ке­ренок». Он снова роется рукой в грязном меш­ке и вытягивает еще несколько билетов, тоже очень грязных. Я благодарю и отхожу.

Годом позже, в Варшаве, в общежитии белых офицеров, я встречаю этого же «субъекта», ко­торый мне щедро подарил «керенки». Оказа­лось, что это был подполковник генштаба, по­сланный в глубь России, в разведку. «Помни­те мой мешок»? — сказал он при нашей встре­че. «Там были миллионы керенок, но мешок был такой грязный, что даже «товарищи» от­талкивали его с отвращением…»

Подполковник был накануне своего отъезда в Югославию; больше мне не удалось встре­титься с ним.

Долго стоим на какой-то узловой станции. Совершенно свободно гуляем по селению — большое местечко. Нам отводят просторное, покинутое здание, где мы спим на полу, но сво­бодны…

На станции оживление: подкатил поезд. Темно-синие пульмановские вагоны. Но ведь я его знаю? Да это бывший императорский по­езд. Только золотые орлы ободраны, но тот же наверное повар в белом фартуке показывается в дверях вагона-ресторана… В поезде «Главко­верх», тов. Троцкий.-. Мне не удалось его уви­деть, хотя я долго глазел вместе с толпой кра­сноармейцев на поезд — никакой особенной охраны не было. Проходит другой поезд, состо­ящий из платформ, на которых нагружены мощные стволы деревьев, наверное столет­них… «На постройку убежищ на позициях Крыма…», — говорят кругом…

Наконец, на второй или третий день, мы подкатываем к Харькову. Здесь резкая переме­на в нашем существовании: конец свободы — приманки, нас проводят по городу, страшно за­гаженному, вводят в какую-то опустевшую фабрику. Мы в «Особом Отделе» под охраной, у настоящих чекистов в черном, с обязатель­ными наганами у пояса. Нам, белым отводят большую комнату. Спим на полу, получая раз в день какую-то похлебку с куском черного, полусырого хлеба и несколько кусков сахара. Уже мы все покрыты всякого рода насекомы­ми; кажется, что рубашка, брошенная на пол, сама движется от вшей, которыми она напол­нена…

Двор переполнен молодыми или среднего возраста людьми. Почти все красноармейцы, под судом или присужденные за малые про­винности. Все чешутся. Победители и побеж­денные одинаково покрыты голодными вша­ми… Ежедневно, два или три раза крик «На сборку»… Писарь, держа в руках длинный лист, вызывает на отправку куда-то 30-40 че­ловек. Многих не хватает. Писарь, весьма ве­личественный, не требуя объяснения, вычер­кивает фамилии отсутствующих, приказывает построиться, и партия выходит. Чекисты про­веряют у выхода.

У меня начинает созревать план бегства. Никому не говорю о моем плане. — А может быть не удастся. Мое решение созревает после коротенькой беседы с весьма значительным лицом — палачом Особого Отдела, который об­ратил на себя мое внимание в отхожем месте, распространяя волны духов «Quelques Fleurs» Hubigana! Духи, такие нежные, такие женст­венные, ими просто разило от дубины с прыща­вым лицом, с огромным Кольтом у пояса. Я знал с кем имею дело, хотя не был уверен, но все-таки наивным голосом задал вопрос: «Что будут делать с нами, белыми? — Да что? — был ответ — расстреляют, и в подтверждение своего мнения, хлопнул рукой по Кольту…

Решение мое созрело — бежать и только.

Две партии уже было отобрано и выслано, и вот, через каких-нибудь полчаса крик: «На сборку…».

Я подхожу почти вплотную к писарю. Это старый служивый, очень уверенный в себе. От него на сажень несет водкой. Он читает по списку и кричит «становись», тем, которые от­ветили на свою фамилию коротким «Есть»… Но неоднократно не было ответа и наш писарь перечеркивал фамилию. Я вижу, что пропу­стивши много фамилий без ответа, писарь под­ходит к нескольким фамилиям, против большой скобки: «Приговором Ревтрибунала 13-ой Ар­мии выслать за дезертирство с первой марше­вой ротой на западный фронт». — Что может быть лучше? Вызывающий кричит: «Кильчевский Моисей». — Молчание. Второй раз его крик остается без ответа, он кричит третий раз и кладет карандаш подле буквы «К», когда я, собравши все мужество, чувствуя, как беше­но бьется сердце, говорю: «Я, но только не Моисей, а Владимир». Писарь, возмущенный до глубины души, дыша на меня водкой, обра­щается ко всем. «Вот с такими дураками хо­тят, чтобы советы победили…? — Перечерки­вает «Моисей», пишет «Владимир», и прика­зывает мне становиться во вторую шеренгу осужденных Ревтрибуналом…

Еще несколько минут, мы «осужденные», выходим со двора между двумя рядами чеки­стов с наганами в руках, считающими выходя­щих. Наконец я на улице. Поглаживаю по бо­роде; она выросла за 10-12 дней плена, и позволила бы носить имя «Моисей», не вызывая удивления. Но лучше сохранить свое действи­тельное имя: а то кто-нибудь, увидевши меня, заорет — «Володя».

По четыре в ряду, мы направляемся к вок­залу. Там нас ждут необорудованные «теплуш­ки». Еще не конец: приходят из Особого Отдела посланные, вызывают кого-то, ошибочно высланного. Если придут за мной — удеру под вагоны и дальше.

Наконец, глубокой ночью, подошедший па­ровоз, без стеснения, двинул состав, и пошел гул от стука буферов… Еще немного и трону­лись в дорогу, не все-ли равно куда, но только не ожидать расстрела или суда чекистов.

(Продолжение следует)

В. Рыхлинский

Добавить отзыв