Статьи из парижского журнала "Военная Быль" (1952-1974). Издавался Обще-Кадетским Объединением под редакцией А.А. Геринга
Saturday September 24th 2022

Номера журнала

ВИЛЬНА – ЛЮБЛИН. – Е. А. Милоданович



Зимой 1911-1912 гг. во­зникла мысль о жела­тельности увековечения памяти предков 108-го пехотного Саратовского полка — егерей 12-го и 13-го батальонов, участ­вовавших в боях на ре­ке Березине 26-29 нояб­ря 1812 года у деревни Брили, Борисовского у­езда Минской губернии, постановкой скромного памятника на месте боя. Составить проект памят­ника, по предложению офицеров я поручил командиру 10-й роты капи­тану Демякову, строителю нескольких офицер­ских бараков и собственного небольшого дома в городе. Он справился с этой задачей вполне.

Проект памятника: колонна, украшенная двуглавым орлом, с надписью: «Больше сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя» (Евангелие от Иоанна, гл. 15, ст. 13), был мною одобрен и утвержден. Этой же зимой капитан Демяков с начальником хозяй­ственной части полка подполковником Сацукевичем и несколькими солдатами-мастеровыми отправился на рекогносцировку местности у пе­реправы и выбора места для памятника. Об этом я предварительно сообщил Минскому Гу­бернатору и Борисовскому Исправнику. Работы начались, но не могли быть закончены ко дню празднования Бородинского сражения, а потому постановка памятника и его торжественное о­священие были отложены на весну 1913 года.

Осенью 1912 года, во время подвижного сбо­ра, штабом округа была получена телеграмма Главного Штаба: согласен ли я и нет ли пре­пятствий к назначению меня генералом-квар­тирмейстером штаба Московского военного ок­руга? Не спрашивая меня за моим отсутствием из Вильны, командир корпуса генерал-адъю­тант Ренненкампф сообщил штабу округа, что я согласен и препятствий к назначению нет. Од­нако, на эту должность был назначен полков­ник Серебряков.

Примечание сына: В своих воспоминаниях, писавшихся в положении Ди-Пи в Германии после 2-ой мировой войны, отец пропустил не­сколько эпизодов, которые с его слов я помню совершенно точно. В данном случае он опустил подробности, приведшие его к поездке в Петер­бург.

Генерал-Майоры Генерального Штаба на должностях Генерального Штаба были, вообще говоря, равны по положению, но генерал-квар­тирмейстер штаба округа был как бы «первым между равными», руководителем прочих в сво­ем округе. Поэтому то, для зачисления в канди­даты на эту должность нужна была особая ат­тестация, которую в 1912 году имели Серебря­ков, Милоданович и Ломновский.

Назначение Серебрякова в Москву было впо­лне естественным: он был старшим. Но затем освободилась такая же должность, в Киеве, и туда был назначен Ломновский. Это было тоже в порядке вещей, так как запрашивался и ко­мандующий войсками округа, кого он желает иметь у себя? В данном случае генерал-адъютант Иванов знал Ломновского по прежней службе, но с моим отцом никогда и нигде не встречался.

Тут было, однако, для моего отца неприят­ное обстоятельство: производство в генералы было всегда «за отличие по службе», то есть со старшинством со дня производства! Таким об­разом Ломновский его обгонял! Так или иначе, отец оказывался теперь старшим кандидатом и был почти уверен, что следующая вакансия бу­дет его.

Однако, в течение зимы освободилось еще несколько мест. На телеграммы Главного Шта­ба отец отвечал «согласен» (если должность бы­ла западнее Волги) или «не согласен» (если она была восточнее), но назначение получал кто-ни­будь другой, даже не кандидат! Поэтому то, ве­сной 1913 года он и поехал в Главное Управле­ние Генерального Штаба (как он говорил — «ругаться!»)

Продолжаю по воспоминаниям отца:

В апреле 1913 года я взял двухнедельный отпуск и, прежде всего, поехал в Петербург, так как открылась вакансия генерал-квартирмей­стера Варшавского военного округа. Мне хоте­лось выяснить, могу ли я получить это назначе­ние, раз я теперь старший кандидат на эту должность. В Главном Управлении Генерально­го Штаба я прошел в кабинет генерал-квартир­мейстера Юрия Данилова («Черного», был еще другой Данилов, «Рыжий»).

На мой вопрос он ответил, что на должность генерал-квартирмейстера в Варшаву будет на­значен начальник штаба 14-го армейского кор­пуса генерал-майор Леонтьев, о котором поступило ходатайство командующего войсками ок­руга.

Тогда я спросил, могу ли я рассчитывать на назначение начальником штаба 14-го армейского корпуса. Услыхав от него, что туда будет пере­мещен начальник штаба одного из Сибирских корпусов, генерал-майор Козлов, я возмутился и сказал генералу Данилову: «Видно моя служба не ценится, если меня не хотят назна­чить ни на одну из открывающихся вакансий!»

«Помилуйте», — возразил Данилов. — «На­чальник Генерального Штаба знает и ценит Ва­шу службу. Доказательством этого то, что Вы состоите в кандидатских списках на все долж­ности по Генеральному Штабу и на начальника военного училища».

«Какая же от этого польза для меня, если я только числюсь кандидатом?» сказал я, и раз­говор на этом закончился.

Из Петербурга я отправился в свой хутор, остановившись по пути на один день в Киеве, где гостила у родственников моя жена. Я рас­сказал ей о своем посещении Главного Штаба и поехал дальше. На хуторе я пробыл два дня. Это было мое последнее посещение его. Мой арендатор и некоторые другие жители села Ржавец атаковали меня просьбами продать им землю, так как я, состоя на службе, жить на хуторе не могу, и предлагали мне хорошую цену: 500 руб­лей за десятину. Но в то время я считал, что лучше иметь в своих руках землю, чем деньги, которые могут легко уйти, а земля — нечто бо­лее верное, тем более, что цены на нее растут. Так далек я был тогда от предвидения недале­кого будущего!

На возвратном пути я опять заехал в Киев и от жены узнал, что в мое отсутствие была полу­чена срочная телеграмма на мое имя с запросом: согласен ли я на назначение начальником шта­ба 14-го армейского корпуса? Требовался сроч­ный ответ (совесть у генерала Данилова, очевид­но, заговорила!). Жена, будучи в курсе моих же­ланий, ответила моим именем «согласен», но это обстоятельство ее все же несколько смущало.

В Вильну мы вернулись 1-го мая. Дома мы застали карточку генерала Ренненкампфа с при­глашением к нему в этот же день вечером. При­дя туда, я несколько замешкался в передней, жена уже вошла в зал, и Ренненкампф встре­тил ее словами: «А где же генерал?» «Какой ге­нерал?» — ответила ему вопросом жена. «Да Ваш муж». «Но, ведь он — полковник!» — «А я уве­рен, что — генерал!» — ответил Ренненкампф. Он был прав: на следующий же день я получил поздравительную телеграмму генерала Кондзеровского (дежурного генерала Главного Штаба). Высочайший приказ о моем производ­стве в генерал-майоры с назначением начальни­ком штаба 14-го армейского корпуса состой­ся 1-го мая.

Саратовский полк находился в это время в районе станции Новосвенцяны Петербурго-Варшавской железной дороги на охране Импера­торского поезда. Переночевав в Вильне, я при­ехал в Алексеевский лагерь (летний лагерь 27- ой пехотной дивизии) близ Новосвенцян. Там уже знали о моем производстве, так как теле­грамма генерала Кондзеровского была получе­на в лагере. Начальник охраны встретил меня рапортом, титулуя «превосходительством», что удивило бывшую на станции публику, так как я был еще в форме полковника, командира пол­ка.

Работы по постановке нашего памятника у деревни Брили закончились. Я был очень рад этому, так как хотел, чтобы открытие памятни­ка состоялось в моем присутствии, до отъезда к новому месту служения. Для торжества откры­тия пришлось выполнить много подготовитель­ных операций. Так, для переезда по железной дороге почетной роты с хором музыки и чинов полка, я выхлопотал отдельный беспересадоч­ный вагон до Борисова, а оттуда, до деревни Брили, зафрахтовал пароход. Были разосланы приглашения начальствующим лицам и коман­дирам полков Виленского военного округа, ко­мандиру 4-го армейского корпуса, Виленскому и Минскому губернаторам и т. д. Хозяйственной части полка нужно было закупить в Вильне продукты, закуски, вина, взять с собой посуду для обеда, а столы, стулья, дрова и прочее раз­добыть на месте.

По приезде рано утром в Борисов, мы все отправились на пристань. Там уже стоял под парами наш пароход. Утро было чудное, день — ясный, безоблачный, точно по заказу! Поездка по реке была большим удовольствием. На бе­регах реки обыватели работали в полях и, как только раздавались звуки полкового хора му­зыки, бежали к реке, чтобы не упустить тако­го небывалого случая.

Наконец мы прибыли к пристани и высади­лись. Неподалеку от пристани мы увидели и наш памятник, покрытый белым покрывалом. К нему потянулись все прибывшие, духовенст­во и депутации. Покрывало с памятника было снято и приступлено к его освящению и окроп­лению святой водой присутствующих и частей войск (от Саратовского полка была 1-ая рота с полковым знаменем). Затем войска прошли ми­мо памятника церемониальным маршем. После этого я пригласил присутствовавших к обеду в разбитой недалеко от памятника полковой сто­ловой палатке.

В конце обеда генерал Ренненкампф прово­згласил тост за здоровье Государя Императора, покрытый громким «ура» и звуками Народного Гимна. И здесь также была пропета «Вечная па­мять» нашим предкам-егерям, погибшим при переправе в бою с отступавшими французами.

Говорились приличествующие случаю речи (я вкратце описал ход боя на Березине). Перед ве­чером все присутствовавшие возвратились на пароход и к утру были дома.

Эта поездка на открытие памятника произ­вела на всех участников неизгладимое впечат­ление, в особенности, понятно, на Саратовцев. Я подробно описал это событие в «Русском Инва­лиде».

В мае же, в Вильне, состоялось освящение храма Воскресения, в память 300-летия царст­вования Дома Романовых, построенного на Большой Погулянке. На освящение прибыла Великая Княгиня Елисавета Феодоровна. От всех частей гарнизона было назначено на парад по одной роте. Я тогда еще не сдал полка свое­му преемнику и в последний раз стоял на флан­ге роты полка, которым имел честь командовать пять с небольшим лет. Но был я уже не в фор­ме полка, а в мундире Генерального Штаба.

По окончании богослужения, командующий войсками округа генерал-адъютант Реннен­кампф обошел фронт частей и провозгласил здравицу Государю Императору. Провозгласил таковую же присутствовавшей на параде Вели­кой Княгине Елисавете Феодоровне ему не при­шло в голову. Это был, конечно, промах с его стороны.

В конце мая возвратился из поездки в Люб­лин отбывавший ценз командования батальоном подполковник Генерального Штаба В. Н. фон- Дрейер, состоявший в должности штаб-офицера для особых поручений при штабе 14-го армей­ского корпуса, и сообщил, что командир этого корпуса, генерал-от-инфантерии Войшин-Мурдас-Жилинский высказал пожелание, чтобы я приехал в Люблин хоть на один день, чтобы по­знакомиться со мной. Пришлось съездить туда налегке.

Я выехал из Алексеевского лагеря вечером и прибыл в Люблин довольно рано утром на следующий день. С вокзала проехал в прилич­ную гостиницу на главной улице, Краковском Предместье, привел себя в порядок, напился ко­фе, переоделся в парадную форму и отправил­ся на квартиру командира корпуса. Город пока­зался мне симпатичным, чистеньким; освеще­ние в городе — газовое, извощики парные, очень хорошие.

Квартира командира корпуса была уже за городскими воротами, в казенном доме, вблизи казарм 69-го пехотного Рязанского полка. При выезде из города, с правой стороны, прекрас­ный Саксонский сад с множеством красивых де­ревьев.

Командир корпуса произвел на меня очень приятное впечатление. Он был среднего роста, плотного сложения, с редкими волосами на го­лове, с длинными усами с подусниками. Он ме­ня довольно скоро отпустил переодеться, посоветовал мне посмотреть квартиру моего пред­шественника и пригласил на обед, на котором должен был быть и Генерального Штаба гене­рал-майор Кондратович, моего выпуска из Ака­демии Генерального Штаба, командовавший полком во 2-ой стрелковой бригаде, а теперь на­значенный начальником штаба корпуса в город Верный (эта должность предлагалась и мне, но я отказался от нее, не желая уезжать из Евро­пейской России). Таким образом этот обед был встречным для меня и прощальным для Конд­ратовича.

Осмотрев рекомендованную мне квартиру (на новой Шопеновской улице), я признал ее вполне подходящей и внес плату за первый ме­сяц. Квартира была на 2-ом этаже и состояла из семи комнат, со всеми удобствами и двумя балконами. Только осветление было непривыч­ное, газовое. Она была близко к квартире ко­мандира корпуса и еще ближе к Саксонскому саду, прекрасному месту для прогулок. Квар­тирная плата была 900 рублей в год. Я был сча­стлив, что так легко был решен квартирный во­прос и после обеда у командира корпуса выехал из Люблина (причем для поездки на вокзал мне был подан уже штабной автомобиль).

В конце мая должен был состояться выпуск­ной акт на французских курсах Смольного Ин­ститута, на котором мы с женой хотели присут­ствовать (наши обе дочери учились там). Поэто­му, перед отъездом в Петербург, я сдал коман­дование полком вновь назначенному команди­ру, полковнику Струсевичу, 107-го пехотного Троицкого полка (Впоследствии полковник Струсевич был ранен в бою в Восточной Прус­сии и скончался от столбняка. Следующим ко­мандиром полка был полковник Белолипецкий, раньше, при мне и Струсевиче, помощник ко­мандира полка. Впоследствии он остался у большевиков и издал книгу «Гибель ХХ-го кор­пуса в Августовских лесах». Самому Белолипецкому с адъютантом и несколькими чинами штаба удалось выйти из окружения.

Для прощания полк построился со знаменем и хором музыки впереди своего лагеря. Полков­ник Струсевич подал команду «Смирно!» и «Слушай на караул!» и подошел ко мне с рапор­том. Я обошел полк, здороваясь с его частями. Затем полковой священник отслужил напутст­венный молебен, после окончания которого я подошел ко кресту, а затем к знамени, с кото­рым простился коленопреклоненно, облобызав имевшийся на нем образ.

Затем я обратился к полку с последним сво­им словом, благодаря офицеров и нижних чи­нов за их примерную, доблестную службу и же­лая полку дальнейшего преуспевания, как в мирное, так и в военное время, если Держав­ный Вождь будет вынужден обстоятельствами вступить в войну. При этом я высказал уверенность, что полк не посрамит Земли Русской. После этого полк с новым командиром во главе прошел передо мной церемониальным маршем. Не могу скрыть, что я был очень взволнован всей обстановкой прощания с полком!

После возвращения из Петербурга, я был приглашен полковником Струсевичем на про­щальный ужин в офицерском собрании полка. Произнесено было очень много речей, высказа­но много хороших слов, сожалений о моем ухо­де и добрых пожеланий в дальнейшей моей жи­зни и службе. Я чувствовал, что хотя я и был самым требовательным в дивизии командиром полка и строгим на службе, но это не мешало офицерам питать ко мне должное уважение, зная, что я и к себе предъявлял очень большие требования, был заботлив о подчиненных, спра­ведлив и всегда щадил их самолюбие. Ни один офицер за мое пятилетнее командование пол­ком не был мною арестован (исключением был случай, когда один отличный офицер, заведывавший охотничьей командой, штабс-капитан 3., будучи в оцеплении стрельбища, ударил, не помню — за что, солдата оцепления 106-го пе­хотного Уфимского полка и попросил меня аре­стовать его, чтобы, понеся дисциплинарное взыскание, не был бы предан суду).

Я знал, что серьезные, добросовестные офи­церы не ставили мне в вину мою требователь­ность на службе и знали, что я отделял службу от дружбы. Но «в семье не без урода», и есть люди, не отдающиеся службе, а служащие то­лько «постольку-поскольку», по их мнению, служба оплачивается. Мещанская точка зре­ния!

С другой стороны, я был всегда того мнения, что если все офицеры довольны своим коман­диром, то это плохая для него аттестация, подоб­но тому, как, если все его ругают. В первом слу­чае он — тряпка, во втором — самодур и, вооб­ще, недалекого ума. И та и другая категория вредны для службы. Угодить всем нельзя, а по­тому самое лучшее, если добросовестные офи­церы его, если и не очень любят, то уважают, а лентяи — ругают.

Через два дня мы уехали в Люблин. На по­лустанке «Алексеевский лагерь» собрались все офицеры полка с дамами. Командир полка под­нес моей жене от имени чинов полка роскош­ный букет. Дамы, большинство которых прие­хало из Вильны, поднесли второй букет. Тут же находился хор музыки, исполнивший несколь­ко номеров. Подали шампанское, начались по­желания счастливого пути, а затем мы начали прощаться со всеми. Многие дамы прощались со слезами на глазах, а другие плакали настоящим образом. Впечатление было такое, как будто бы это были наши похороны. Поезд тронулся под звуки полкового марша (Старо-Егерского. В. Е. М.). Таким образом закончился пятилетний пе­риод моей жизни. Как тогда, так и теперь, я считаю, что это был самый счастливый период моей деятельности.

В Люблине мы остановились в той же гостиннице, где я останавливался в первый мой приезд. На другой день я явился командиру корпуса и попросил у него два дня на устройст­во, в ожидании получения из Вильны обстанов­ки, из Алексеевского лагеря — лошади и бага­жа. Все это прибыло во время и квартира всем нам очень понравилась.

На третий день по приезде я отправился к 10 часам утра в штаб корпуса и познакомился со своими сослуживцами. В числе их оказал­ся мой хороший знакомый, инспектор артилле­рии корпуса, генерал-лейтенант Артемий Соло­монович Вартанов, бывший ранее в Вильне ко­мандиром 27-ой артиллерийской бригады.

Из подчиненных отсутствовал Генерального Штаба подполковник фон-Дрейер, отбывавший ценз командования батальоном в Саратовском полку. Налицо были: старший адъютант Гене­рального Штаба капитан Воскобойников, стар­ший адъютант по инспекторской части штабс-капитан Соколов и по артиллерийской части штабс-капитан Лобанов. Вакансия обер-офице­ра для особых поручений (Генерального Шта­ба) не была замещена.

Я вскрыл почту, обошел помещения, опро­сил претензии у личного состава штаба, прове­рил наличие денежных сумм штаба, осмотрел хранящиеся в секретном шкафу мобилизацион­ные планы штаба и формируемых при нем с объявлением мобилизации учреждений, и мне уже нечего было делать! Доклады командир корпуса принимал 2-3 раза в неделю (не считая экстренных). Я невольно сравнивал то живое дело с людским материалом в полку, когда на все едва хватало времени, с этим однообразным бумажным канцелярским делом!

В ближайшие праздничные дни мы сделали визиты губернатору Келеповскому (сперва я один представился ему, как представителю выс­шей гражданской власти) и его семье, состояв­шей из супруги и красавицы-дочери, вице-гу­бернатору Селецкому (только я один, так как он был холостым).

Селецкий имел очень приличную верховую лошадь и ездил с дочерью губернатора, которой мой предместник предоставил штабную верхо­вую лошадь (штаб-трубача). Я не имел муже­ства отказать ей в этом.

Визиты по военной части включали: началь­ника 18-ой пехотной дивизии, генерал-лейте­нанта Баланина, командира 18-ой ортиллерий- ской бригады, генерал-майора Кучина, коман­дира пехотной бригады, командира 69-го пехот­ного Рязанского полка и др. Затем, по граждан­ской части: всем начальникам управлений гу­бернии, начальнику губернского жандармского управления, управляющему отделением госу­дарственного банка.

Семья командира корпуса состояла из жены (сестры генерала Олохова) и ее старушки-мате­ри; детей у них не было. Семья отличалась ши­роким гостеприимством, и мы бывали там поч­ти каждое воскресенье: или на обед, или вече­ром.

Спокойная, размеренная жизнь была вскоре прервана двумя полевыми поездками. Первая — офицеров Генерального Штаба Московского и Казанского военных округов с двумя предста­вителями от Варшавского округа: я — от 14-то армейского корпуса и полковник Батранец — от 19-го. Эти два корпуса, вместе с некоторыми корпусами Московского и Казанского округов, предназначались для действий против Австро-Венгрии. Руководителем поездки был началь­ник штаба Московского военного округа гене­рал-лейтенант Миллер.

Вскоре последовала и другая, Главного Управления Генерального Штаба, под руковод­ством Начальника Генерального Штаба, генерала-от кавалерии Жилинского и его помощника, генерала-квартирмейстера Юрия Данилова.

Обе поездки производились к югу от линии Брест Литовск—Луков—Любартов, в районе, примыкавшем к Австро-Венгрии, и вызывались они тревожным политическим положением, ко­торое могло привести к войне еще в 1913 году. Обе поездки продолжались по 3 недели. Во вре­мя второй шли бесконечные дожди, мелкие ре­ченки превратились в реки, а черноземная поч­ва Волынской губернии — в жидкую грязь, чуть ли не по брюхо лошадям.

В конце августа в Варшавском военном ок­руге состоялись большие маневры. Северной стороной командовал генерал-от инфантерии Войшин-Мурдас-Жилинский, а я при нем был начальником штаба. Поэтому мне пришлось предварительно составить «доклад» командиру корпуса, который представлял собой нечто вро­де 3-ей темы дополнительного курса Академии, то есть заключал в себе военно-географический очерк театра предстоящих операций, средства края в отношении продовольствия войск и меры по снабжению их всем необходимым и, наконец, план предстоящих маневренных военных дей­ствий. Этот доклад, по одобрении его команди­ром корпуса, был представлен на утверждение командующему войсками округа.

По болезни командующего его замещал по­мощник его, генерал-от кавалерии Рауш-фон Траубенберг, который был и руководителем ма­невров. Главным посредником при нашей сто­роне был командир 15-го армейского корпуса генерал-от инфантерии Мартос. На этих манев­рах нашему штабу был впервые придан отряд аэропланов. После отбоя мы с командиром кор­пуса проехали к самой границе и, остановив­шись у шлагбаума, некоторое время смотрел сторону будущего врага.

После маневров тревожное политическое по­ложение продолжалось, и из Главного Штаба последовало распоряжение, чтобы командир корпуса в течение зимнего периода произвел поверку мобилизационной готовности всех ча­стей корпуса. Это распоряжение относилось, очевидно, ко всем корпусам Австро-Венгерско­го фронта.

14-ый армейский корпус состоял из 18-ой пехотной дивизии, 1-ой и 2-ой стрелковых бри­гад, 13-ой и 14-ой кавалерийских дивизий и 14- го саперного батальона. (Примечание сына: Тер­ритория корпуса была исключительно обшир­ной: от Калиша до Владимира Волынского и от Галицийской границы до линии Лодзь-Варшава, включительно. В. Е. М.). Для производства по­верочных мобилизаций приходилось выезжать из Люблина каждую неделю, а иногда и два ра­за в неделю.

Сперва генерал Жилинский приказал мне сообщать в части войск о времени его прибы­тия. Когда в первый раз мы приехали в один из полков, то на станции железной дороги нас встретил командир полка и все его прямые на­чальники, у станции стоял приготовленный экипаж, а в гостиннице была отведена кварти­ра.

Я был не так воспитан в 3-ем армейском кор­пусе у Ренненкампфа, а потому и предложил генералу Жилинскому впредь не предупреж­дать о приезде, а появляться неожиданно, что­бы командир корпуса мот видеть, какой поря­док установлен в части, на месте ли дежурный офицер, когда и как будет сообщено командиру части о прибытии командира корпуса, когда ко­мандир части прибудет в казармы и пр. Коман­дир корпуса с этим согласился.

Дислокация частей корпуса была такова, что почти во все части нужно было ехать через Варшаву, а потому, если и было бы известно, что командир корпуса выехал из Люблина, то невозможно было определить, куда именно он едет.

Мы выезжали обыкновенно в 7-8 часов вече­ра и приезжали в Варшаву около 11 часов. В Варшаве мы ужинали, а затем садились в сле­дующий поезд и к 6-8 часам утра были на ме­сте, и на извощике, а то и пешком, шли прямо в казармы. В обратный путь выезжали тоже ве­чером, ужинали в Варшаве и на другой день были дома.

Близость Варшавы была очень удобна и, в случае устройства приема гостей, проще всего было проехать в Варшаву и купить там все, что было нужно.

За поездки в части войск мы получали про­гонные деньги и суточные. Этот добавок к жа­лованию был таков, что я перестал чувствовать недостаток в деньгах.

Осенью 1913 года в Люблине было два собы­тия: во первых, торжественное освящение зда­ния государственного банка, после чего в этом здании был большой обед, а во вторых, приезд архиепископа Евлогия из своей резиденции в городе Холме. Архиепископ служил всенощ­ную, а на другой день — литургию в перепол­ненном молящимися местном соборе. После обедни начальники губернских правлений, председатель суда, прокурор, генералитет и много других лиц обедали у губернатора, кото­рый только за обедом вспомнил, что это был Рождественский пост, а между тем обед был приготовлен из скоромных блюд! Он был этим очень сконфужен и все извинялся перед влады­кой. Но тот успокоил его, сказав, что по причи­не недостатка рыбы(?) в Привислинском крае, духовенству разрешается в пост и скоромная пища!

На Рождественских праздниках было несколько приемов у знакомых и танцовальных вечеров в местном клубе и в офицерском собра­нии Рязанского полка. Был прием и у нас. В не­которых домах мы с женой играли в винт, при­чем постоянным нашим партнером был генерал Вартанов.

Накануне Нового Года в местном театре шла опера «Фауст» на польском языке, поставлен­ная варшавскими артистами. Представление за­тянулось и, когда мы вышли из театра и шли компанией пешком домой, на городских башен­ных часах пробило 12! Таким образом мы встретили Новый, 1914-й, Год не в доме где ли­бо, а на улице. Кто то из наших спутников за­метил, что это — дурной знак, который грозит нам потерей оседлости- И, действительно, с ав­густа 1914 года наша семья лишилась навсегда оседлого образа жизни и начала бродить по све­ту.

Генерал Е. А. Милоданович

Сообщил: В. Е. Милоданович

Добавить отзыв