Издание Обще-Кадетского Объединения под редакцией А.А. Геринга
Tuesday April 25th 2017

Номера журнала

Из флотских воспоминаний (Продолжение, №111). – Н. Р. Гутан.



ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ ПРИЕМ

В середине февраля 1913 го­да вся Российская империя тор­жественно праздновала трехсот­летие царствования Дома Рома­новых. Праздновался этот юби­лей и заграницей, в Российских представительствах, посольст­вах и консульствах. Был он от­празднован и на Особом отряде русских судов, входившем в со­став международной эскадры на Босфоре. Этот Особый отряд состоял из четырех судов, под флагом контр-адмирала Петрова-Чернышина.

Большой прием, заканчивавшийся балом и ужином, устраивался на линейном корабле «Ростислав», обширные помещения которого позволяли вместить всех многочисленных при­глашенных. Адмиралом, штабом отряда, ко­мандирами и офицерами всех русских судов было потрачено много труда, забот и средств, чтобы придать устраиваемому приему как можно больше торжественности, с одной сто­роны, и широкого гостеприимства, русского ра­душия и непринужденности, с другой. Обшир­ные помещения адмиральского салона, адми­ральской и командирской спален и кабинетов были обращены в ряд уютных гостиных, убранных флагами и живыми растениями. Во всех этих гостиных была применена система маленьких столиков на четырех человек и только в главном салоне был в центре остав­лен большой стол для высоких официальных лиц. Все помещения утопали в массе мато­вого электрического света. Из Одессы, от Дубинина, были доставлены всевозможные русские закуски и напитки. Были приглаше­ны два симфонических оркестра. На юте, под тентом и флагами был устроен отапливаемый паровым отоплением огромный танцевальный зал. Было разослано до трехсот приглаше­ний: всему дипломатическому корпусу, во главе с послами и посланниками, Великому Визирю и оттоманскому правительству, трем иностранным адмиралам, командирам и пяти офицерам с каждого из судов международ­ной эскадры, состоявшей более чем из тридца­ти судов, одиннадцати различных наций, всей русской колонии и наиболее известным пред­ставителям иностранных колоний Константи­нополя. Русские суда в день праздника долж­ны были быть иллюминованы с восьми часов вечера — тысячи электрических лампочек очерчивали силуэты кораблей, их надстройки и рангоут. О предстоящей иллюминации рус­ских кораблей штабом отряда были извеще­ны все отряды и суда международной эскадры и все иностранцы заявили о своем желании тоже иллюминоваться, кроме старого австро-венгерского крейсера «Кайзерин Элизабет», обладавшего очень слабой, устаревшего типа динамо-машиной.

Наконец наступил и день праздника. С 8 часов утра все суда международной эскадры расцветились флагами, имея русский Андре­евский флаг на грот-стеньге. Со всех сторон, бороздя зеркальную, несмотря на быстрое те­чение, поверхность Босфора, к русскому флаг­манскому кораблю, крейсеру «Кагул», со всех иностранных судов направлялись моторные и паровые катера с офицерами, посланными с официальными поздравлениями. Флаг-офи­цер германского контр-адмирала Трюмлера, державшего свой флаг на линейном крейсе­ре «Гебен», вместе с поздравлениями принес и крайние сожаления своего адмирала и гер­манских офицеров о невозможности для них воспользоваться любезным приглашением при­сутствовать на приеме, так как сегодняшний день объявлен днем траура в германском фло­те ввиду потопления несколько дней тому на­зад крейсером «Йорк» в Кильской бухте ми­ноносца. В полдень был произведен салют в 31 выстрел, причем по второй пушке русско­го адмирала начали салютовать и все иност­ранные суда.

Ровно в 20 часов была зажжена иллюми­нация. Погода — мертвый штиль. Суда не­подвижно стояли против течения, ярко обри­сованные ровными сплошными рядами тысяч электрических лампочек. Прожектора освеща­ли поднятые кормовые национальные флаги. Благодаря присутствию на рейде тридцати, по меньшей мере, иллюминованных судов, на фо­не на редкость темной ночи картина была действительно феерической. Береговым фо­тографам ее удалось запечатлеть на пленки.

С 20 часов начался также и съезд пригла­шенных. Вскоре все гостиные «Ростислава» наполнились массой нарядных гостей — весь дипломатический корпус, представитель Вели­кого Визиря, два адмирала, до 100-120 коман­диров и офицеров различных наций и их па­радных формах, много дам и барышень в нарядных эффектных бальных туалетах. Было красиво, изящно, нарядно… Блистали своим отсутствием только лишь германские офице­ры, хотя германский посол фон-Выгенгейм присутствовал. «День траура» в германском флоте проходил довольно оригинально, и траур не помешал германской канонерской лодке «Гейер», стоявшей рядом, в одном кабельтове от «Ростислава», устроить у себя начиная с 19 часов 30 минут, на верхней палубе танцеваль­ный вечер. Была слышна музыка и видны танцующие пары. Надо вообще сказать, что среди офицеров и даже команд международ­ной эскадры с самого начала, с ноября 1912 года, стало намечаться явно враждебное от­ношение к немцам. Эта враждебность замет­ней всего проявлялась со стороны англичан, французов и русских, к которым уже тогда почти открыто примыкали итальянцы. Осталь­ные нации держались по отношению немцев официально сухо. Причину этой общей не­приязни надо искать в невероятной заносчи­вости, в эту эпоху, немцев, их желании иг­рать всюду первую роль, в присылке на Бо­сфор, в состав эскадры, своего новейшего крейсера-дредноута «Гебен», тогда как все остальные державы, включая и Англию, при­слали сравнительно старые корабли, в уси­ленном желании, хотя бы и явочным поряд­ком, заставить иностранцев признать немец­кий язык если и не единственным междуна­родно-морским языком, то во всяком случае равным английскому. В эту же эпоху, по мыс­ли германского морского министра, известно­го адмирала фон-Тирпица, были даже пере­изданы на немецком языке английские мор­ские карты всего мира хотя все страны все­гда пользовались и пользуются картами из­дания английского адмиралтейства. Наконец, всем бросалось в глаза явное, до неприличия, кокетничание немцев с турками и, главным образом, с младотурецкой партией, ее комите­том и вождями.

В результате этих взаимоотношений, выкристаллизовавшихся еще более чем за пол­тора года до начала великой войны, герман­ские морские офицеры держались совершен­но изолированно от офицеров других нацио­нальностей. Вскоре, после нескольких драк команд на берегу, принимавших иногда раз­меры побоищ, и матросы немецкие тоже ока­зались в одиночестве. Характерным примером нетактичности, чтобы не сказать больше, гер­манских офицеров является следующий факт. Однажды, на обеде у командира турецкой султанской яхты «Эртогрул» командир «Гебена», разговаривая со своим соседом по сто­лу, командиром русского корабля, вымолвил такую фразу: «Вы знаете, командир, что мой крейсер настолько велик, что, разворачиваясь на Босфоре при съемке с якоря, я сильно опа­саюсь вас протаранить». На эту «любезную» фразу русский командир, не задумываясь, от­ветил: «Какое было бы ужасное несчастье, командир, одновременная гибель наших двух кораблей!.. Ведь у меня всегда заряжены под­водные минные аппараты!» Немец поспешил переменить тему разговора. Но вернемся к опи­сываемому празднику.

Первый тост за здоровье Государя Импе­ратора и всей Царствующей семьи был про­изнесен российским Императорским послом в Константинополе M. Н. Гирсом. В дальнейших официальных тостах следует отметить одну особенность, а именно, тосты, произнесенные в честь иностранных держав, по старшинству их присутствующих представителей, контр-ад­мирал Петров-Чернышин, лингвист, произно­сил на французском, английском, немецком и итальянском языках. По окончании офи­циальной части сразу же всюду за столика­ми воцарилось самое искреннее веселье, не­принужденность и уют. Русские офицеры всех четырех судов беспрерывно обходили сво­их гостей, развлекали и угощали их, подса­живаясь то к одному, то к другому столику. Вскоре начались и танцы, но танцующие не покидали своих столов окончательно и после каждого танца возвращались к ним.

В самой глубине одной из дальних гости­ных был устроен стол для «международных драбантов», коих, казалось, никогда никакие танцы не интересовали. Во главе этого стола сидели, постоянно подсменяясь для «свеже­сти», русские лейтенанты. Но надо сказать, что и здесь все было чинно и корректно. Не­приятность пришла с другой стороны. Сре­ди офицеров французских судов был один, уже почтенных лет инженер-механик с кре­стом Почетного Легиона, часто бывавший в кают-компании «Ростислава». Этот офицер, Сури, в дружеской компании русских офице­ров, за бокалом вина, конечно, не скрывал своей неприязни к немцам и, особенно, к крей­серу «Гебен» и, так как те же чувства пи­тали к «Гебену» и русские офицеры то Mr. Сури скоро «выучил» на русском языке фра­зу: «Гебен» в…» (следующее слово несколь­ко нелитературное). Правда, господину Сури была объяснена вся «непарламентарность» этой фразы и «недипломатичность» ее приме­нения и, тем не менее, фраза эта все же у него часто срывалась. Быть может именно это обстоятельство даже побудило распоряди­телей не сажать Сури за стол «международ­ных драбантов», к коим он вполне подходил по своему «характеру», а посадить его за другой стол, в более солидной компании, где были и другие французские офицеры. Но, тем не менее, дойдя, видимо, весьма быстро в своем «настроении» до «Гебена», mr. Сури, увидев обходившего столы одного из своих приятелей русских офицеров, не выдержал, встал и, подняв чару по направлению русско­го офицера, произнес свою сакраментальную фразу «Гебен» в…» Надо полагать, что к сча­стью, видимо мало кто расслышал эту фра­зу и понял ее, настолько большинство было занято оживленными разговорами, флиртом и «кавьярами». Русский офицер незаметно одернул Сури за руку и посадил его на место. Казалось, все сошло благополучно, и инци­дент не будет иметь последствий, но один из командиров французских судов, немного го­воривший по-русски и во всяком случае по­нимавший этот язык, с большим возмущением, подойдя к Сури, категорически приказал ему немедленно покинуть русский корабль и вер­нуться к себе на крейсер. Заступничество рус­ских офицеров, доказывавших уже на верх­ней палубе, что никто не разобрал слов, про­изнесенных французским офицером, успеха не имело, и французский командир, бывший когда-то военно-морским агентом в Петербур­ге, даже настоял, чтобы Сури был отправлен домой не на паровом катере, а на оказавшей­ся в этот момент у трапа шестерке. Так, за «нескрывание своих политических симпатий» принужден был покинуть русский корабль в самый разгар празднества Mr. Сури но, увы, на этом дело не кончилось.

Не прошло и полчаса с момента исчезно­вения бедного француза как в другом кон­це гостиной, за другим столом, встал краси­вый юный английский мидшипмен Артур Грей, родной племянник известного в те времена всему миру великобританского министра ино­странных дел сэра Эдварда Грея, и совершен­но заплетающимся уже языком произнес на русском языке ту же малодипломатическую, роковую фразу, что и злополучный Сури. Про­изнес Грей эти фразу с сильным английским акцентом, при этом шипящая буква «ж» у не­го прозвучала как «дж». Это английское произношение видимо немало способствовало тому, что и на этот раз окружающая публи­ка почти не разобрала смысла фразы, за ис­ключением, конечно, слова «Гебен». Мид­шипмен Грей, столь недипломатичный пле­мянник такого крупного дипломата, как сэр Эдвард Грей, был после этого тоста отбукси­рован своими русскими приятелями — мич­манами вниз, в офицерскую кают-компанию, ставшую, в эту ночь «международным мор­гом», и уложен там выспаться.

В дальнейшем, благопристойность и торже­ственность дипломатического приема не нару­шалась более никакими «недипломатическими приемами» знатных, но слишком откровен­ных «иностранцев», и самое искреннее веселье, широкое радушие и интимный уют продолжа­ли царить на корабле до самого конца, почти до самого рассвета.

ОНА

С разрешения старшего офицера мичмана сегодня пригласили в кают-компанию, к обе­ду, гостей и потому находились в некоторой ажитации уже с утра. Гостей было пригла­шено немного: германский вице-консул г. Гоертц, его жена, молодая, красивая левантинка, и ее младшая сестра, — прекрасная Ма­ри-Роз.

Из этих трех лиц мичмана самого консу­ла даже не считали за гостя, а просто смот­рели на него, как на лишнего человека, его молодую жену, мадам Виолетт, признавали «наполовину», но на «ней», на юной Мари-Роз, было сосредоточено все мичманское вни­мание и мысли. Ей было всего 17-18 лет, но сна была стройна, прекрасно сложена, доста­точно уже кокетлива и блистала той своеобраз­ной яркой левантинской красотой, помесью Ев­ропы с Востоком, которая, ярко блеснув, увы, обычно очень рано увядает.

Всего мичманов на корабле было не менее десятка, из которого по меньшей мере шесть подпали под чары очаровательной Мари-Роз, а потому можно себе представить, какое мно­гочисленное соперничество, какой трудный конкурс должен был выдержать сегодня каждый из мичманов. Соперничества со сто­роны лейтенантов мичмана не опасались, на­оборот, они недвусмысленно дали понять лей­тенантам, что они могут заняться интерес­ной консульшей и «лишним человеком», — самим консулом, и тем постараться отвлечь их от властительницы дум — Мари-Роз.

К восьми часам вечера за приглашенными был послан паровой катер, причем, дабы из­бежать хоть в начале соперничества, мичма­на «сыграли» на Морском Уставе и на катере пошел «расходный» мичман, стоявший вах­ту с 4 часов до 8 утра, кстати — один из не­многих равнодушных к юной левантинке.

Обед проходил весело и оживленно. Офи­церы развлекали и ухаживали за дамами, бо­кал консула «широкое русское гостеприимст­во» все время поддерживало полным. Встав из-за стола, все перешли пить кофе в гос­тиную, где мичмана сейчас же окружили дам и особенно Мари-Роз. «Лишний человек» был загнан в самый дальний угол, в так назы­ваемый «доппинг-рум», где сразу же на сто­ле появились коньяк и ликеры. И, пока в «доппинг-руме» часть офицеров под шаблон­ную немецкую фразу: «Абер да муст ман ейн коньяк верфен, нихт вар», на что полагалось отвечать хором: «Яволь…» занимались консулом, другие развлекали мадам Виолетт, мич­мана наперебой ухаживали за Мари-Роз, при чем, бросалась в глаза одна странность: чем дальше шло время, тем все меньше, казалось, мичмана боялись взаимного соперничества и на лицах пяти из них появилось уверенное, победоносное выражение. Разгадка этого бы­ла получена на следующий день, когда вы­яснилось, что прекрасная Мари-Роз умудри­лась за это время пяти мичманам, четырем строевым и одному механику, назначить на завтра рандеву в саду Таксим, при этом ока­залось — всем пяти в один и тот же час. — 16 часов, и в одном и том же месте. Можно только поражаться невероятной способности и ловкости этой юной кокетки, умудрившей­ся назначить свидание каждому из пяти со­перников так, что остальные четыре этого не только не слышали, но даже и не подозре­вали, хотя ни с кем из пяти избранных Ма­ри-Роз ни минуты не оставалась с глазу на глаз.

Около полуночи, в сопровождении офице­ров, гости были доставлены на берег и часть офицеров пошла провожать их до самого до­ма. Это ночное шествие было довольно свое­образно: впереди, не вполне уверенной поход­кой выступал сам вице-консул и под пение на мотив из «Бокаччио» — «Ду бист феррюкт, мейн кинд, ду муст нах Берлин», как жонглер, вертел на палке свой котелок. За ним в со­провождении офицеров следовала его очарова­тельная супруга, а в хвосте колонны «волшеб­ница ОНА», окруженная всеми пятью возды­хателями.

Случилось так, что, пока консул с семей­ством находился в гостях на русском ко­рабле, к нему из Германии неожиданно при­ехала его старушка — мать и, дабы удвоить сюрприз своему Карлуше, приехала, не пре­дупредив его об этом. С понятным нетер­пением старушка ожидала дома возвращения сына и его семьи. Когда наше шествие по­дошло к дому и в том же порядке подня­лось по лестнице, под тот же мотив из «Бо­каччио», мать поспешила сама открыть две­ри, но, увидев сына, быстро вертящего на палке котелок и поющего песенку из «Бо­каччио», бедная богобоязненная немецкая ста­рушка лишь всплеснула руками, испуганно воскликнув: «О, мейн Готт!»

На следующий день два лейтенанта об­ратили внимание, что каждый из пяти мичманахов-ухажеров действительно ведет себя, как счастливый победитель. Мало того, не­которые из этих «счастливых победителей даже довольно прозрачно намекали своим друзьям лейтенантам, что сегодня, мол, их со­перники будут окончательно посрамлены, ибо, употребляя поэтическое выражение самих же мичманов, «всем им будет сегодня подвешен чайник…». Лейтенанты начали догадываться, что, по-видимому, дело завершится веселым фарсом а потому условились съехать на бе­рег одновременно с мичманами и проследить дальнейший ход событий.

На очередном трехчасовом катере лейте­нанты съехали на берег. Одновременно с ни­ми съехали и все пять мичманов. Вначале все шли вместе, но затем лейтенанты, зая­вив, что они идут в Таксимский сад, отпра­вились прямо туда. Мичмана же, каждый желая лишь одного — отделаться от всех остальных, разошлись веером. Лейтенанты, придя в сад, заняли на террасе столик и при­ступили к наблюдениям. Вскоре начали по­являться и мичмана. Они, как уже говори­лось, разойдясь вначале веером, в дальней­шем почти одновременно, но с различных румбов, вновь стали сходиться к одной и той же точке — воротам сада Таксим. Уже одно это обстоятельство сразу же испортило на­строение всем пяти «победителям», и они, быть может даже впервые, заподозрили, что тут что-то неладно. Однако, желая каждый быть в одиночестве и избегая друг друга, наши мичмана, гуляя по немногочисленным, взаимно-пересекающимся аллеям очень не­большого сада, ежеминутно сталкивались друг с другом, нос к носу, что еще более выво­дило их из себя. Мичмана уже смотрели не «победителями», а лютыми волками.

При таких обстоятельствах вскоре в саду появилась и ОНА — виновница мичманских надежд и страданий, но, увы, она появилась не одна, как-того ожидал каждый в отдель­ности из мичманов, а в лоне всей консуль­ской семьи, до приезжей бабушки включи­тельно, да еще в сопровождении каких-то, мичманам неизвестных знакомых. На поклоны озадаченных, волком смотрящих пяти мичма­нов коварная кокетка отвечала с самой оча­ровательной невинной улыбкой.

Бедные мичмана, побродив еще некоторое время «для приличия» по саду в настрое­нии близком к бешенству, постепенно стали исчезать с горизонта. Лейтенанты с веселым видом допивали на терассе свой «кофе», а ОНА, виновница всех мичманских надежд и разочарований, прекрасная Мари-Роз, лукаво улыбалась.

Н. Р. Гутан.

© ВОЕННАЯ БЫЛЬ

Добавить отзыв